Флакон выскользнул. Стекло ударилось о ступень чистым, звонким звуком, слишком ясным для этого белого, гулкого зала.

Мальчик рухнул следом. Тело выгнулось, пальцы сжались, рот дёрнулся в немой судороге.

Первый мальчик шагнул к нему. Белая лента пересекла ему путь раньше, чем он успел дойти. Тот же монах — тем же небольшим, выученным движением — вернул его на место. Мальчик остановился так внезапно, что у него дрогнул подбородок. Глаз он не отвёл.

Вейра зажмурилась. Левую руку обожгло болью.

На миг перед глазами вспыхнуло другое: металл под пальцами, жар, чужая ладонь на подбородке; тихий, режущий голос у самого уха и шёпот: «Не шевелись». Но вспышка тут же исчезла, возвращая к Храму.

— Вейра, — прошептал Виктор.

Он коснулся её локтя. Вейра вздрогнула и помотала головой

Монахи уже закрывали мальчика собой. Один поднял флакон, другой заслонил ребёнка от толпы. Третий едва заметным движением велел хору не сбиваться, и хор, конечно, послушался.

— Чистый Ветер порой утомляет молодые сердца, — произнёс монах будничным тоном.

Вейра продолжала смотреть туда, где мелькали белые ленты.

Боковая дверь не успела закрыться до конца.

В просвете открылась стена, на ней горел знак: круг в квадрате, перечёркнутый диагоналями. Ниже, в полутьме, виднелись узкие столы, ремни, свисавшие вдоль краёв, и белый рукав, быстро потянувшийся навстречу тем, кто нёс мальчика.

Тонкий металлический звук ударил Вейре в виски.

Храм уже снова приводил себя в порядок. Хор тянул свою гладкую ноту дальше, будто ничего не случилось.

Тяжёлый, солёный ветер доков поднимался снизу, из мутной воды и ржавых боков судов. Солнца видно не было, но о нём напоминали редкие всплески света на мокрых балках.

Маркус шёл по настилу, чувствуя, как доски едва заметно пружинят под сапогами. На плече болталась сумка с дешёвыми амулетами. Стекляшки внутри стучали друг о друга с жалким звоном.

— Амулеты от дурного ветра, — бросил он проходящему моряку. — Работают в трёх случаях из десяти.

Моряк фыркнул, но всё же полез в карман.

— Если не сработает — сломаю тебе нос, торгаш.

— Если переживём следующий шторм, дедуль, — отозвался Маркус, приподняв один из амулетов на свет.

Он отдал безделушку, взамен принял пару серебряных люксаров и двинулся дальше, уже не продавая, а слушая. Не слова, а их обрывки, летевшие с разных сторон:

— … особый ритуал…

— … Башня опять закроет пролив…

— … чужой флаг…

Шум доков собирался в одну вязкую массу.

У одного из кранов курил сторож — жилистый, сутулый мужчина, со шрамом через подбородок. Курил он так, будто тянул не дым, а последние минуты смены, заранее зная, что толку от них немного.

Маркус выбрал его без долгих раздумий.

— День сегодня удачный, — сказал он, подходя ближе, — чтобы носить защиту от всякой дури. Как считаете?

Он лениво встряхнул сумку.

Сторож скосил взгляд, выдохнул дым прямо ему в лицо.

— В Вересте все дни дурные, пацан, — отрезал он. — Особенно с тех пор, как наверху решили, что Ветер им принадлежит.

Под лопаткой у Маркуса едва заметно кольнуло. Он спрятал это под привычным вздохом и постучал пальцами по сумке, будто кроме дешёвого товара и ещё более дешёвого остроумия у него за душой ничего не водилось.

— Тем более повод купить эфирную защиту, сэр, — он подмигнул. — Кто знает, какой ветер поднимется завтра.

Сторож отлип плечом от столба и молча развернул Маркуса к соседней стойке. Там, на доске, висел потёртый лист. Он торчал между объявлениями криво, наспех прибитый к дереву, и всё же взгляд тянуло именно к нему.

Маркус подошёл ближе.

На белом фоне, торопливой рукой был выведен женский силуэт: капюшон, плащ до колен, ровные, собранные плечи в виде одной жёсткой линии. Из-под края капюшона тянулся короткий штрих, как будто художник успел отметить волосы, стянутые в хвост. Ни лица, ни складок, ни тени — ничего, что могло бы успокоить взгляд. Лист не изображал человека. Он помечал его уязвимость.

Ниже, под силуэтом, виднелась надпись:

«Особо опасна. Возможна маскировка».

В правом плече вспыхнуло жжение. Маркус вцепился ладонью в ткань куртки и заставил себя не менять выражения лица.

Сторож этого, кажется, не заметил или не подал вида.

— Любят у нас людей пугать, — хмыкнул он. — Говорят, вчера под чужим флагом видели кого-то похожего на эту девку. То ли из Храма, то ли из доков. Хрен их теперь разберёт.

Он прищурился, уже глядя прямо на Маркуса.

— Ты чего побледнел, парень? Узнал подружку?

На мгновение в голове вспыхнули образы: тонкая рука, тёмный бегущий силуэт, голос, сорвавшийся на крик.

Маркус помотал головой.

— Если бы…

На губах у него расползлась неловкая улыбка.

— Если бы каждая женщина, о которой здесь болтают, была опасной, вы бы уже без денег ходили.

Сторож фыркнул, но глаз не отвёл.

— Приличные сюда не ходят, пацан. А эти… — он ткнул пальцем в подпись. — Эти ходят под чужими флагами. Если вдруг увидишь — не геройствуй, свистни страже. Пусть те, кто эту кляксу рисовал, сами и разбираются.

Он помолчал, потом добавил, уже тише:

— Или ты и без того слишком много свистишь?

Маркус чуть качнул головой.

— Если растеряю всю свою смелость — сразу свистну.

Маркус задержался у стойки на мгновение. Быстро, не глядя по сторонам, сорвал лист и сложил его вдвое, пряча в сумку.

Только после этого двинулся дальше — той же лёгкой походкой, не ускоряя шаг и не оглядываясь. Лишь когда сторож исчез из поля зрения, он опустил глаза.

Пальцы дрожали. Маркус засунул руки глубже в карманы и сжал один из амулетов так, что тонкое стекло жалобно хрустнуло в ладони. От этого звука стало чуть легче: хрупкая вещь вела себя честно, ломалась как положено, без маскировки и указов.

Где-то наверху скрипнул кран. Доки жили своей привычной, грязной, цепкой жизнью.

Теперь объявление было у него — и всё равно не отпускало.

Лисандр сидел за столом и смотрел в поддельные бумаги так, словно они и впрямь могли удержать мир в нужном порядке ещё хотя бы на час. На столе лежали карты Вереста, маршрутные листы, разрешения, подписи — вся эта бумажная снасть, которой в хорошие дни обвязывают торговлю, а в дурные пытаются не дать ей расползтись по швам.

Сосредоточиться не получалось. В висках стучало. Каждый вдох отзывался коротким толчком боли в груди, но Лисандр держал спину прямо. Усталость всегда любила чужое внимание; он не собирался давать ей ни лица, ни голоса.

Инспектор сидел напротив. Мужчина лет сорока, мундир городского контроля затёрт на локтях, будто ему слишком часто приходилось опираться ими на чужие столы. Острый взгляд скользнул по стенам, по бумагам, по Лисандру — с той осторожностью, которая обычно появляется не от ума, а от службы. Он раскрыл папку, лежащую на коленях, перелистнул несколько страниц, остановился.

— Документы… — протянул он. — Интересные.

— Интересные документы — залог интересной беседы, — сказал Лисандр.

Инспектор поднял глаза.

— Вот, например, маршрут. — Он постучал ногтем по листу. — Вы обошли северное течение, по которому обычно ходят все торговые корабли. Не совсем по правилам. Почему?

Лисандр наклонился вперёд.

— Потому что штормовые зоны лучше обходить стороной, господин инспектор, — спокойно ответил он. — А не входить в них лбом.

Он провёл пальцем по карте.

— Здесь течения гуляют. Сегодня одно, завтра другое. Загляните в архив, если захотите убедиться.

Уголок губ инспектора дёрнулся.

— Архивы — дело медленное, — сказал он. — Гораздо проще поверить капитану на слово. Но нас приучили к другому.

Боль под рёбрами кольнула сильнее. Лисандр разжал пальцы и сцепил кисти перед собой.

Инспектор перевернул несколько страниц.

— Ещё момент, — произнёс он. — Здесь не хватает штампа.