— Смотри, чтобы тебя не уронили вместе с дарами, ведьма, — ехидно сказала она.

— Спасибо за заботу, — процедила Вейра.

— Заботу? — донеслось сбоку.

Николас встал из-за стола и подошёл ближе. Шёл, как всегда, тихо и неспеша. Заметным он становился только тогда, когда сам этого хотел.

— То, что капитан тебя принял, не значит, что тебе здесь всё позволено.

Вейра повернула голову.

— Я не просила у тебя дозволения.

— И не получишь.

Николас остановился в шаге от неё и поправил очки. Лицо в полутьме было жёстким, неподвижным.

Ирэн не отошла. Осталась рядом, с ремнями в руках, и теперь смотрела уже не на Вейру, а на Николаса — внимательно, без прежнего ехидства.

— Я слышу больше, чем тебе кажется, — прошептал Николас, изредка глядя в сторону Лисандра. — И вижу тоже.

Вейра смотрела на него прямо, не моргая.

— И что дальше?

— Дальше ты запомнишь одно: с капитаном шутки плохи.

— Как трогательно.

Николас чуть наклонил голову.

— Не для тебя.

Он сделал ещё полшага. В этот момент Ирэн перехватила его за локоть.

Николас дёрнул рукой, но остановился.

— Ник, хватит, — сказал Маркус, быстро подходя ближе. — Тебе ещё документы доделывать…

Ирэн отпустила локоть Николаса и фыркнула. Тот не сразу отвёл взгляд от Вейры, потом выдохнул через нос и отступил.

— Смотри под ноги, наёмница.

Маркус виновато покосился на Вейру.

— Не обращай внимания, — сказал он тише. — Он просто… устал.

Вейра ничего не ответила. Только поправила ремень на плече.

Ирэн первой отвернулась от них и пошла обратно к ящикам. Маркус, всё ещё неловко хмурясь, тронул Николаса за локоть и что-то сказал ему вполголоса. Тот не сразу сдвинулся с места, ещё секунду смотрел на Вейру, потом резко развернулся и ушёл вместе с Маркусом в глубину убежища.

У стола Виктор как раз заканчивал короткий разговор с Лисандром. Он взялся за ручку одного чемодана, проверил крепления на втором и только тогда посмотрел в сторону Вейры.

— Идём, — бросил он.

Вейра толкнула дверь плечом. В лицо сразу ударил уличный холод. Виктор потянул чемоданы следом.

Лисандр остался у стола один.

Несколько секунд он не двигался. Потом полоска света, пробравшись мимо балки, легла ему на спину, высветила ключицу, тонкую жилу на шее. Он медленно поднял руку и прижал пальцы к груди, чуть выше сердца. Надавил.

С губ сорвался хрип. Плечи подались вперёд, под ладонью скрипнул стол. Он вдохнуд и резко выпрямился, будто тело позволило себе лишнее.

Лишь тогда стало видно, что у двери кто-то есть.

Виктор не ушёл. Он замер в полшага от косяка, в тени, так, что из комнаты его можно было принять за часть проёма.

Лисандр убрал руку от груди и положил её на стол.

Виктор ничего не сказал. Только тихо отступил назад и исчез в коридоре, туда, где уже звенел храмовый колокол.

Верхний город начинался с лестницы, уходившей не вниз, а в небо. Уже на первых ступенях воздух становился другим: холодным, тонким, словно из него выжали копоть, сырость и человеческое дыхание.

Платформа ползла по наклонной мостовой, поскрипывая на каждом шве. Ремень впивался Вейре в плечо. Она шла первой, ладонью упираясь в холодный край чемодана. Виктор держался справа, с осторожностью оглядываясь по сторонам.

Над ними разворачивался Верест — стеклянный, вычищенный до неестественности. Мосты висели над пустотой, и люди на них двигались с той плавностью, которая появляется не от спокойствия, а от привычки быть на виду. Эфирные фонтаны пахли не влажностью, а резкой, почти лабораторной чистотой.

Вейра отмечала расстояния между стражниками, тени под арками, новые повороты. Считать приходилось сразу и людей, и выходы: одно без другого в таких местах редко бывало полезно.

— Не ускоряйся, — сказал Виктор. — Здесь никто не торопится.

Он произнёс это негромко, но Вейра услышала в голосе приказ. Она сбавила шаг. Платформа тут же ответила тяжёлым скрипом.

Сначала пришёл звук — ровная, мягкая волна голосов. Потом из-за поворота вышла процессия: подростки в светлой одежде, монахи в белых лентах, стражники с крылом Башни ветра на груди. Всё это двигалось плавно, без запинки, как давно начатое действо, в котором уже не было различия между ритуалом и порядком.

Толпа расступилась.

Один мальчик с острыми плечами и бледными губами повернул голову. Его взгляд зацепился за лицо Вейры. В нём мелькнул опасный блеск памяти.

Вейра отвернулась первой и почувствовала, как зубы сами собой сжались.

Храм поднимался впереди величием белых колонн, широкой лестницы, витражей, за которыми мутно держался свет. Стража проверила бумаги и пропустила их без споров. Виктор говорил с ними так, что лишних вопросов не осталось.

Внутри Храм был выше улицы, но не просторнее. Колонны уходили в молочную дымку. Свет витражей стекал по стенам длинными цветными тенями, а пол окрашивал лица размытыми пятнами. Хор тянул ноту так ровно, что её можно было принять за работу механизма.

Чемоданы они оставили у стены. Монах в белых одеждах сверил бумаги, поставил отметку, отступил. Двигался он точно и пусто, будто руки у него давно работали отдельно от человека.

Вейра подняла глаза на трибуну и увидела её — белую фигуру на возвышении.

Вуаль на ней держалась так ровно, будто её не касался воздух. Она скрывала волосы, но под тонкой тканью угадывалась их светлая, почти холодная тяжесть. Платье спадало прямыми складками, слишком ровными для живого тела.

Голоса хора поднялись выше. Свет из витражей стал жёстче. Люди внизу начали перестраиваться к ступеням, и в дымке вспыхнули огни.

Вейра отметила выходы, плотную дугу стражи у дверей, расстояние до возвышения, две слепые зоны у колонн. Считать было легче, чем просто стоять.

— Тише, — сказал Виктор. — Ты дышишь, как перед выстрелом.

Она сжала челюсть и заставила плечи опуститься. Сердце всё равно билось слишком быстро, почти под горлом.

Девушка в белом подняла руку. Движение было почти незаметным. Но зал сразу изменил ритм, точно под полом повернули скрытое колесо: хор, монахи, головы внизу — всё подстроилось под этот едва видный жест. Под вуалью медленно повернулось лицо. Тогда Вейра поняла, что смотрят на неё.

Ремень снова врезался ладонь. Голову она не отвернула.

Люди стояли полукругом, флаконы переходили из рук в руки, и мутный свет внутри перекатывался лениво, как будто в стекле держали не воздух, а что-то более тяжёлое и вязкое.

Тот мальчик был здесь. Вейра узнала его сразу — по худым плечам, по настороженной прямоте спины, по тому, как он держал руки чуть ближе к груди, будто заранее собирался принять то, что ему дадут, и не уронить. Ночью, у турбин, он был другим: потерянным, отстранённым, почти чужим себе. Здесь — слишком собранным для ребёнка.

Флаконы шли по кругу. Один ребёнок сделал шаг вперёд, забрал флакон и, поклонившись, вернулся обратно в строй. Всё двигалось ровно, с той гладкостью, от которой становилось не по себе: не служба, а порядок, давно вошедший в тело.

Мальчик из прошлой ночи едва заметно подался вперёд. В тот же миг монах, стоявший сбоку, коснулся его плеча двумя пальцами. Рука мальчика, уже готовая подняться, осталась внизу.

Флакон передали дальше.

Не ему.

Вперёд вывели другого, меньшего ростом, совсем бледного, с мокрой прядью волос, прилипшей к виску. Мальчик шагнул с запозданием, будто не сразу понял, что очередь теперь его. На мгновение обернулся туда, где стоял первый. Тот смотрел на него не шевелясь. В этом взгляде не было облегчения.

Новый мальчик взял флакон обеими руками. Взял осторожно, как что-то хрупкое и чужое, чему не доверяешь с первой секунды. Стекло дрогнуло вместе с его пальцами. Дрожь поднялась к запястьям, потом к локтям. Хор над головами тянул песнь о Святом ветре так же ровно, как до этого.

Мальчик попробовал выпрямиться. Втянул воздух ртом. Колени подогнулись почти сразу.