Пальцы Вейры легли на ремень. На миг пряжка потяжелела в руке. Где-то в памяти шевельнулось старое, выученное: сначала расстегнуть самой — так меньше унижения, будто у тебя ещё есть право выбора. Она с силой потянула воздух в лёгкие.

— Перчатки не сниму.

— А я и не настаиваю. — Мира скользнула взглядом по белой ткани.

Куртка сползла с плеч тяжело, привычный вес ушёл и лёг на кровать. Под тонкой рубашкой воздух сразу показался холоднее, как будто вместе с тканью с неё сняли ещё один слой защиты. Белые перчатки стали заметнее, почти вызывающе заметны на фоне открывшегося тела. Вейра сдержала желание тут же скрестить руки.

Мира взяла голубое платье двумя пальцами. Она поднесла ткань к Вейре не торопясь, примеряясь цветом к лицу, к глазам, к коже.

— Вот так, — сказала она. — Теперь им будет проще тобой любоваться.

— Без этого как-то жила.

— Вижу. Но сегодня не надо пугать людей заранее. Подними руки.

Это было хуже, чем «снимай». Хуже, потому что тело послушалось раньше, чем она успела выругаться. Руки поднялись. На мгновение ей почудилось, что в комнате пахнуло не свечным воском и пудрой, а тем сухим, почти стерильным запахом чужих покоев, где ей однажды так же поправляли ткань на плечах.

Шёлк скользнул по перчаткам, по плечам, по спине. Слишком гладко, слишком знакомо. Ткань обхватила рёбра, пошла по животу, задела бёдра, и от этого простого движения память ударила резче, чем хотелось бы: зеркальная поверхность, чужая ладонь, расправляющая складку на талии. Вейра едва заметно дёрнулась.

— Стой смирно, — тихо сказала Мира.

Молния пошла вверх. Пальцы Миры двигались медленно, уверенно, и Вейра ненавидела это спокойствие почти так же сильно, как собственную реакцию на него.

— Я и не…

— Врёшь. Ты вся каменная. — Мира положила ладонь между её лопатками, расправляя ткань.

От этого прикосновения Вейра на секунду перестала дышать. Она резко втянула воздух носом и заставила себя не отшатнуться.

— Руку убери, — сказала она слишком быстро.

Мира поймала её взгляд в зеркале.

— Как скажешь.

Она отступила всего на полшага, но этого хватило, чтобы Вейра снова смогла глотнуть воздух без ощущения, что задыхается.

Потом Мира, будто ничего не заметив, провела пальцами по бокам платья.

— Хорошо село, — сказала она. — Подчёркивает твои достоинства.

У Вейры свело челюсть от интонации, от этого спокойного, оценивающего тона. В казармах мальчишки шептались о женщинах из порта глупо и грязно; то хотя бы было юношеским скотством. Тут было скрытое, раздражающее превосходство.

— Не говори со мной так.

— Как?

Мира наклонилась чуть ближе. Вырез красного платья на миг оказался рядом, слишком рядом. Вейра увидела полосу кожи, холодный камень у ключицы и тут же отвела взгляд.

— Будто я товар на витрине.

Мира помолчала. Потом снова тронула ткань у её талии, уже осторожнее. От этого по коже пошёл предательский, тонкий озноб.

— Сними хотя бы одну перчатку, — сказала Мира. — Хочу посмотреть.

— Перехочешь.

Ответ вышел так резко, что даже лампа у зеркала, казалось, моргнула. Внутри перчатки пальцы сжались до боли.

Мира встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Ладно, — сказала она после короткой паузы. — Оставим тебе хоть что-то.

Она подвела Вейру ближе к стеклу, чуть подтолкнув за локоть. Белая перчатка на фоне голубого шёлка выглядела слишком аккуратно. Как будто в этой аккуратной картине кто-то оставил трещину и прикрыл её светом.

— Смотри. Не отворачивайся.

Вейра посмотрела.

И на миг её замутило от собственного отражения. Не потому, что она была некрасива. В этом и была мерзость. Собранный образ оказался слишком цельным — так уже бывало раньше, когда её ставили перед зеркалом и заставляли видеть не себя, а удавшийся результат. Не солдата и не человека, а чужую версию, собранную снаружи.

— Сядь, — сказала Мира.

Вейра села на низкий стул. Платье натянулось на коленях. Ткань тут же напомнила о себе: шаг в сторону — и шёлк удержит, резкий подъём — и юбка стянет бёдра. Свобода движения не исчезла, но теперь у неё была цена.

Мира встала за спиной. В зеркале они почти соприкасались — красное и голубое, расслабленная уверенность и собранная настороженность. Лампа дала косой свет, и от этого Мира выглядела чуть темнее, а лицо Вейры — ещё бледнее обычного.

— Волосы распусти до конца, — сказала Мира.

Вейра не сразу поняла, что уже успела вцепиться пальцами в край стула. Она разжала руки. Серебристые пряди упали ниже, тяжело, прохладно задев шею.

Мира взяла гребень.

Первые зубья прошлись сверху вниз мягко, почти бережно, и от этого Вейру будто толкнули в обрывки прошлого. Мужская рука, терпеливо разбирающая спутанные волосы. Тот же почти домашний покой в движении. Голос, который говорил так, словно доверял ей тайну: «У тебя прекрасная шея, Вейра. Такая шея запоминается».

Она резко моргнула.

— Больно тянешь.

— Нет. Ты просто злишься. — Голос Миры был почти ласковым.

Гребень снова скользнул вниз. Мира разделила волосы на пряди, подняла их, скрутила, закрепила шпилькой. Металл вошёл в причёску прохладной точкой.

— Не слишком туго? — спросила Мира.

— Переживу.

— Даже не сомневаюсь.

В зеркале постепенно возникало новое лицо. Волосы были подняты, шея открылась почти полностью, у висков намеренно оставлены несколько прядей. Вейре это не понравилось сразу. Она слишком ясно чувствовала, сколько в этой открытости уязвимого.

— У тебя красивый затылок, — заметила Мира, отступая на полшага, чтобы взглянуть на всё целиком. — Ты зря его прячешь.

На секунду перед глазами пронеслись образы: пальцы, скользящие по голове и тут же сжимающие до боли; собственная неподвижность, выученная из страха всё испортить ещё сильнее.

Вейра еле сдержалась, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

— Хватит, — сказала она. — Не играй со мной.

Мира прищурилась, но спорить не стала. Молча взяла маленькую баночку с тёмной краской и тонкую кисть.

— Смотри на себя, — сказала она. — Не на меня.

Подбородок Вейры оказался между её пальцами. Лицо развернули к зеркалу. Кисть прошлась по ресницам. Мир в стекле на секунду смазался, потом снова собрался, но уже чуть иначе. Взгляд стал темнее, чётче. Мягкости не прибавилось, просто опасность теперь пряталась лучше.

Кисть задержалась у внешних уголков, потом Мира взяла прозрачный блеск и провела по губам быстро. Нижняя губа на миг стала чужой — слишком гладкой, слишком заметной.

Она отступила.

В стекле теперь стояли две женщины. Одна — тёмная, собранная, с яркими губами и спокойствием, доведённым до искусства. Другая — светлее, выше, напряжённее, с той строгостью в лице, которая казалась слишком прямой для такого платья.

Мира склонила голову набок, изучая результат, потом вдруг спросила:

— А любовь?

В слове не было нажима. И всё же у Вейры внутри будто что-то провалилось. Провалилось в память ладони на спине, в медленное поглаживание ровно там, где позже останется шрам. Другой раз — уже после, когда спина горела и кровоточила, не давая лечь ровно, над ухом был тот же нежный голос, снова шепчущий о любви.

— Что — любовь? — спросила Вейра, и собственный голос показался ей сухим.

— Не делай вид, что не поняла.

Вейра смотрела в зеркало и видела только линию своей шеи, открытую слишком сильно.

— Да не нужна она мне, — сказала она. — После неё всегда что-нибудь ломается.

Мира чуть приподняла бровь.

— Удобно говорить так.

Перчатки тихо скрипнули. Вейра сжала пальцы внутри до боли.

— Удобство тут ни при чём, — сказала она.

Воспоминания кольнули виски: мальчишеский голос, хрипловатый от смеха; неловкое признание, сказанное слишком честно, будто мир за это честное должен был его пощадить. Не пощадил. Сайлер не щадил ничего, к чему протягивал руку. В животе всё резко сжалось.

Мира замолчала. Потом тихо спросила: