Пижамная рубашка была простой, мягкой. Когда хлопок коснулся плеч, Вейра почувствовала лёгкость. Рукав задел край шрама, и боль отозвалась тупым, знакомым уколом.

Лисандр стоял у боковой стены, боком к светильнику. Лампа вырезала его силуэт из полутени резким, холодным пятном. Он снял шляпу, положил её на стол, откинул волосы назад, провёл ладонью по шее. Потом сунул большие пальцы под манжеты и закатал рукава выше.

Чернила вышли из-под ткани, тёмные полосы потянулись от запястий к локтям. Вейра вгляделась и увидела, как под краской ломается кожа: старые шрамы и рытвины, грубые впадины ожогов, не до конца сглаженные временем. На тыльной стороне ладони темнел круг с перекрещенными лучами, но взгляд всё равно тянуло не к знакам, а туда, где краска только прикрывала изуродованное.

Вейра поймала себя на том, что задержала взгляд дольше, чем стоило.

Сначала просто отметила тёмное на светлом. Потом взгляд пошёл выше: по сухожилиям, по рельефу предплечья, к точке на шее, где под кожей билась упрямая вена. От этой живой, упрямой пульсации ей вдруг стало почти так же не по себе, как от его пальцев у собственного шрама.

Лисандр вздрогнул, почувствовав её взгляд так же отчётливо, как она — его пальцы у шрама. Кисть, которой он поправлял рукав, замерла на полпути. В эту секунду в нём что-то настороженно сжалось.

— Это тоже было давно? — спросила Вейра.

Он опустил руку. Его взгляд ушёл к окну, в серо-синюю полосу, где Верест дышал вывесками и туманом.

— Достаточно, — сказал Лисандр.

Он вздохнул, будто собираясь добавить что-то ещё, передумал и повернулся к ней:

— Спать тебе надо. Утром будет хуже.

— А ты? — спросила Вейра.

Он ухмыльнулся.

— Я привык. Мне много сна не надо.

Он подошёл к кровати. На секунду показалось, что сядет рядом, но прошёл мимо. Зажёг вторую, маленькую лампу у двери, и свет сразу стал мягче, расползся по стенам. Лисандр бросил ботинки в сторону и, не расстёгивая рубашки, сел на корточки у свободного участка пола между кроватью и стеной. Проверил ковёр ладонью, будто не доверял даже ему, потом опустился на бок, подложив руку под голову.

— Ты правда так будешь спать? — вырвалось у Вейры. — На полу?

Лисандр скосил глаза на неё.

— Так спокойнее.

Она приподняла край одеяла. Пижама сидела по-домашнему, и от этого внутри только сильнее повело. Тело вдруг вспомнило, что когда-то умело просто лежать и спать.

— Можно хотя бы… — Вейра запуталась в словах, поморщилась. — Одеяло.

Лисандр посмотрел на её руку, на край ткани.

— Не надо. Я не замёрзну.

Вейра закатила глаза и всё-таки стянула одеяло с края кровати так, чтобы он мог дотянуться, не прося второй раз.

— Всё равно здесь дует, — заметила она.

Окно было плотно закрыто, но вслух годилась только такая причина.

— Вейра.

Она посмотрела на него. В голосе не было ни приказа, ни благодарности. Только усталость.

— Спи, — сказал Лисандр.

Она легла, отвернувшись к стене. Лампа над дверью осталась гореть тусклым жёлтым светом. Тень от её плеча пересекала простыню поперёк, тень от его тела тянулась по полу и цепляла ножку кровати.

Вейра закрыла глаза, стараясь не слушать шум города за окном. Свет бил через веки, оставляя под ними тёплые красные пятна. Ночь ещё толком не началась. Тело уже вело себя так, будто прожило её до конца.

Вейра не знала, сколько времени пролежала на боку, лицом к стене. Одеяло давило на грудь, под коленом затвердела складка.

Она открыла глаза и уставилась в высокий потолок. Потом прислушалась к чужому дыханию.

На полу, между кроватью и стеной, вытянулся Лисандр. Под голову он сунул куртку вместо подушки, плед так и не взял. Одна рука лежала вдоль рёбер, другая — под щекой. Даже во сне он не распался, не раскинулся, а будто всё ещё держал в теле команду. Только в шее под кожей дёргалась жилка.

Вейра слушала его ровные вдохи, шум Вереста, потом собственный пульс, который упрямо не хотел сливаться ни с одним из этих ритмов.

Спать не получалось. К вечеру прибавилось слишком много чужого. Слишком много света упало туда, куда она никого не пускала. Шрам на спине всё ещё помнил его пальцы. Не само касание, а то, как он в последний момент убрал руку.

Левая рука, скрытая под белой перчаткой, лежала поверх одеяла. Пальцы дёрнулись; возникло желание снять этот слой.

Вейра медленно согнула кисть. Ничего не изменилось, кроме боли, которая вдруг обозначилась отчётливее. Она подняла руку ближе к лицу, правой ладонью потянула ткань. Шорох был тихим, но в ночи прозвучал как движение лезвия. Между рывками Вейра замирала, прислушиваясь: не проснулся ли Лисандр. Он не шевелился, только сильнее свёл брови.

Открытая ладонь казалась чужой, слишком красной в этом синеватом полумраке. На внутренней стороне виднелся знакомый рельеф: рытвины и ожоги, слишком чёткая линия застывшего эфира. Раньше она кончалась ниже. Теперь тёмный, мёртвый рисунок уже подполз к локтю. Вейра задержала взгляд выше — туда, где кожа ещё была её.

Где-то в глубине памяти дрогнул другой свет. Не этот, гостиничный, а тот — сырой, жёсткий, подземный. Подвал пах мокрым бетоном и чем-то аптечно-едким. Отец всегда запирал дверь и, не оборачиваясь, бросал через плечо: «Не спускайся. Это для взрослых». В тот день замок щёлкнул не до конца. На столе стояли прозрачные колбы с густой светящейся жидкостью, будто кусок ночного моря разлили по стеклу.

Маленькая ладонь потянулась к самому краю. Стекло сорвалось.

Вспышка. Запах. Жидкость полилась на руку. Крик отца она помнила хуже, чем звук колбы о каменный пол.

Он тащил её к раковине, почти не касаясь, боялся сделать больнее, и всё равно сжимал так, будто одной силой пальцев можно было вернуть кожу назад. Вода лилась на ожог, он сбивчиво говорил что-то совсем не то, что должен говорить взрослый: не успокаивал, не приказывал, а только хрипло повторял её имя, и от этого стало страшно по-настоящему: если даже он так говорит, значит, всё и правда плохо.

Позже он сидел на краю её кровати. Пальцы едва касались перебинтованной руки, словно и бинты уже могли причинить боль.

— Там, на дальних архипелагах, живёт Сердце Эфира, — говорил отец тихо, почти виновато, будто просил у неё разрешения на надежду. — Оно держит мир в равновесии.

Вейра хмурилась.

— Это сказки.

— Любые открытия сначала выглядят как сказки, — улыбнулся он. Усталость в этой улыбке она замечала и тогда, просто не знала названия. — Если Сердце существует, там может быть формула, противоядие. Что-то, что заберёт у тебя это.

Взгляд опустился на её ладонь. И Вейра тогда — слишком маленькая, чтобы понимать цену его обещаний, — видела только одно: он смотрел на её руку так, будто больно было ему.

— Я найду его.

Она фыркнула, потому что иначе пришлось бы слушать, как дрожит у него голос.

— И как ты туда доберёшься?

Он чертил в воздухе корпус, мачты, двигатели с той смешной серьёзностью, от которой ей всегда становилось легче.

— Нужен корабль. Тот, который дойдёт до самого края.

Вейра смеялась, забывая про боль в руке не потому, что было не больно, а потому, что рядом с ним стыдно было не верить, будто всё это временно и мир вообще можно починить.

— Построим, — сказала она. — Ты чертишь, я добываю гайки.

— Договорились, — отец мягко улыбнулся и погладил её по голове.

У него пальцы всегда были тёплые, даже после мастерской.

Воспоминание не ушло сразу. Сначала пропал подвал, потом стол, потом колбы, а тепло его ладони задержалось дольше всего.

Вейра моргнула, возвращаясь в темноту комнаты. Воздух здесь был другим, но горло всё равно стянуло так же резко. Она быстро натянула перчатку обратно, сантиметр за сантиметром, будто не ткань возвращала на место, а запечатывала что-то, что давно нельзя трогать.

Ткань послушно закрывала кожу, оставляя после себя не только боль, но и другое: тупую, вязкую мысль о том, что отец умер, а в памяти упрямо остались не солнечные дни, не последняя ночь, а его руки.