Монахини пытались собрать разбредшихся пациентов.

Незнакомец пристально наблюдал за мной.

— Тебя зовут, заблудшая овечка, — тихо произнес он. Его глубокий голос, казалось, был высечен из камня... нет, не просто из камня. Из серы.

Дьявол.

Словно услышав мои мысли, его пухлые порочные губы изогнулись в ухмылке.

А затем, когда я подумала, что мужчина не может быть еще более пугающим, он поднес тлеющий кончик сигареты ко рту и затушил его о свой язык, не переставая ухмыляться.

Я развернулась и побежала.

В ту ночь сон вернулся. Может, из-за дьявола, которого я видела во дворе «Святой Обители», или потому, что я два дня не принимала лекарства, но, чем бы это ни было вызвано, выносить кошмар оказалось почти невозможно.

Во сне всегда плакал ребенок. Казалось, плач доносится из соседней комнаты, но когда я туда заходила, звук исчезал, отодвигаясь всё дальше и дальше.

Во сне я была заперта в «Святой Обители», но ни одна дверь не открывалась, а все окна были заколочены. Откуда-то тянуло дымом, но я не понимала откуда. Мимо проносились люди, но никто не останавливался, чтобы объяснить, что происходит. Я пыталась найти пожар или ребенка, но просто переходила из одной пустой комнаты в другую.

Этот сон снился мне так давно, что я не ожидала никаких изменений.

Но в этот раз я увидела ее.

Маму.

Она выходила из каждой комнаты именно в тот момент, когда я туда вступала. Мне нужно было ее догнать. Нужно было о чем-то спросить. Это всегда вертелось на кончике языка, совсем рядом.

Я почти догнала ее. Мои пальцы задели ее рукав, но когда женщина обернулась, это оказалась не мама.

— Мира? — крикнула я, и боль пополам с горем разорвали сердце.

Моя лучшая подруга смотрела на меня широко распахнутыми, кровоточащими глазами. Я отшатнулась при виде длинных кровавых дорожек, стекающих по ее лицу. За ее спиной по стенам лизало пламя.

— Мира! Берегись огня, — выдохнула я, потянувшись к ней. Мои пальцы лишь едва коснулись твердого, опухшего живота. На ней была облегающая, тонкая как бумага белая больничная рубашка, и живот на девятом месяце беременности натягивал ткань. Длинные волосы струились по плечам, а из глаз текло что-то красное.

— Prosti mi, zashtoto sŭgreshikh, — прошептала она прямо мне на ухо, несмотря на расстояние между нами

Прости меня, ибо я согрешила.

Затем она повернулась к объятому пламенем дверному проему за своей спиной и шагнула к нему.

— Нет! — Я рванулась вперед и потянулась к ней, но жесткая рука дернула меня назад. Я врезалась в костлявую грудь и подняла глаза, чтобы увидеть, кто меня схватил.

Иван Маркович.

Я проснулась вздрогнув и скатилась с кровати, ударившись о твердый кафельный пол. Там было невыносимо холодно и пыльно, и я тут же начала кашлять. Сквозь затуманенные глаза уставилась под кровать. Я уже собиралась встать, когда заметила его. Листок из дневника, засунутый под торчащую пружину на дне матраса. Я потянула за него.

Медленно развернула, и меня накрыло чувство дежавю.

Не принимай лекарства. Найди способ.

Последняя строчка была подчеркнута так сильно, что бумага прорвалась. Из-под матраса выкатился карандаш, и я подняла его.

Это была моя страховочная записка на случай, если я надолго окажусь под действием препаратов без возможности их пропустить. Стратегия, которая должна была помочь мне снова выбраться из этого тумана. Она уже спасала меня несколько раз.

Я сунула бумажку обратно под матрас, надеясь, что каким-то чудом этот раз станет последним. Что она мне больше никогда не понадобится, потому что я пойму, как выбраться отсюда, и Варгас отпустит нас с мамой. Но с каждым прожитым днем эта мечта казалась всё более и более невыполнимой.

Я вернулась в постель. Обычно мне легко удавалось заснуть снова, но сегодня я ворочалась без сна. Часами наблюдала, как лунный свет скользит по потолку.

Мира, мне так жаль. Я до сих пор не заставила их заплатить за то, что они сделали. Я всё еще терплю неудачу на каждом шагу.

Но завтра я попытаюсь снова.

А что еще мне оставалось?

— Катарина, время для физиотерапии. — Рядом со мной стояла та же монахиня, что и вчера.

Время близилось к вечеру, и я уже час смотрела в окно на падающие крупные хлопья снега, снова и снова прокручивая в голове вчерашний сон в поисках подсказок. Отцы заставляли всех пациентов проходить физиотерапию, утверждая, что это помогает исцелить разум. Но все знали, что они делают это ради удовлетворения собственных извращенных желаний.

— С кем? — деревянным голосом спросила я.

— С отцом Павлом.

Я едва успела повернуть голову, прежде чем обед подступил к горлу.

— Что происходит! — воскликнула монахиня, отпрыгивая, чтобы на нее не попало. — Грязная девчонка, — огрызнулась она на меня, через плечо выкрикивая приказы принести средства для уборки.

Меня рвало и рвало, пока не пошла одна желчь.

Подошел уборщик и бросил рядом со мной ведро с мыльной водой, губку и бутылку уксуса.

— Быстро всё убери, ты заставляешь отца Павла ждать. Не вынуждай его спускаться за тобой.

Я встала, зная, что если Павлу придется спуститься, будет гораздо хуже.

Ты же знаешь, он просто ждет повода поиграть с тобой в свои извращенные игры. Хватит давать ему повод, — произнес голос в моей голове — доказательство моего растущего безумия.

— Я знаю, но я не робот, — огрызнулась я в ответ. — Я тоже иногда что-то чувствую.

— Что? — требовательно спросила монахиня.

Я лишь покачала головой и продолжила убирать.

Всё стало чисто и аккуратно слишком быстро, и не успела я опомниться, как меня уже вели к кабинету Павла. Сердце билось неровно. Ладони нещадно потели. Я даже толком не помнила свой последний сеанс с Павлом, так откуда такая реакция? Но мое тело помнило, даже если разум забыл.

Мы подошли к его двери. Кабинет находился на нижнем этаже, далеко от жилых комнат и зон отдыха. Под «Святой Обителью» пролегала целая сеть подвальных помещений и туннелей. Здесь было жутко. В воздухе стоял спертый, затхлый запах.

Монахиня постучала в дверь и дождалась разрешения войти, прежде чем втолкнуть меня внутрь.

— Катарина Дмитрова. Приношу извинения за ее опоздание; этой дуре стало плохо. — Она схватила меня за предплечье, впиваясь ногтями в кожу. — Извинись перед святым отцом и его гостем.

Его гостем?

— Прошу прощения, — выдавила я. Мне пришлось бороться с желанием вцепиться ей в глаза за то, как она оставляла синяки на моей руке. В этой женщине не было ни капли мягкости.

— Всё в порядке, сестра Вера. Теперь она здесь. Проходи, Катарина.

Нет. Нет. Нет. Не уходи. Не оставляй меня здесь одну.

Я смотрела, как сестра Вера уходит, и дверь тяжело захлопывается за ней.

— Тебе было плохо, Катарина? Это на тебя не похоже. Ты ведь не пропускала прием лекарств?

Не говори.

Я покачала головой, чувствуя, как немеет язык.

Павел сидел за столом, его бледные, жуткие глаза пристально смотрели на меня.

— Хорошо. Значит, съела что-то не то. Нельзя слишком быстро прекращать прием препаратов, иначе почувствуешь себя очень скверно.

— На чем она сидит? — спросил глубокий голос.

Я вздрогнула.

Голос раздался с другой стороны комнаты. Я резко обернулась, и сердце едва не выпрыгнуло из груди.

На бархатном диване в дальнем углу кабинета Павла сидел мужчина.

И не просто мужчина.

А тот самый мужчина со вчерашнего дня.

Сам дьявол.

Он здесь за нами.

— Хватит, — одернула я саму себя.

Его темные, порочные глаза... Взгляд вцепился в мой, и это подействовало как удар током. Я не могла отвернуться. Словно оцепенела.

— Смесь карбидопы и леводопы, а также кое-какие седативные, чтобы успокоить другие ее недуги.