Он сложил свой маленький нож и спрятал его куда-то в складки сутаны.

Затем его руки переместились к моим ногам. Он развязал ремни. Я выдохнула с облегчением от внезапного исчезновения боли. Павел затянул их до чертиков туго. Сильные, мозолистые пальцы коснулись моих лодыжек, и я резко дернула ноги вперед. Они отскочили от груди отца Лучиано, твердой как сталь. Он сжал их крепче, и на мгновение меня пронзил страх, пока я не проследила за его взглядом — он смотрел на уродливые красные следы на моей коже.

Он цокнул языком. Пробормотал что-то до боли похожее на «какой дилетант», но я не была уверена.

Кровь снова прилила к ступням, когда он растер их, восстанавливая кровообращение.

Затем мужчина переключился на мои руки, всё так же стоя передо мной на коленях, пока его черная ряса растекалась по полу. С такого расстояния в его темных глазах были видны огненные крапинки янтаря. Угли адского пламени. Он был красив, как красив падший ангел. Самые кончики черной татуировки лизали нижнюю часть челюсти, почти полностью скрытые накрахмаленным белым воротничком.

Мои руки уже перестали дрожать к тому моменту, как он их отвязал, поэтому, когда он собрался помассировать мои покрасневшие запястья, я отшатнулась от него. Я не могла выносить его удушающее присутствие так близко. Я всё время забывала дышать. Он пах... слишком хорошо. Деревьями на улице и снегом. Чем-то диким, необузданным, реальным миром. Местом, о котором я почти забыла. Мне хотелось прижаться к нему и сделать глубокий вдох. Отдать ему свою душу, чтобы он освободил меня отсюда. Но другая часть меня хотела спрятаться от него подальше и оставить душу себе; я не продавалась никакому дьяволу.

— Как тебя зовут, micetta?

Micetta. Котёнок. Бродяжка.

— Вы уже знаете, — пробормотала я.

— Я хочу, чтобы ты мне сказала. — Его губы изогнулись на этих словах.

Я не могла отвести взгляд. Этот рот был создан для греха. Он был плотским. Искушающим так, как мне было совершенно незнакомо. Как этот мужчина мог быть священником?

— Отец Лучиано? Есть какие-нибудь вопросы? — Голос Павла вырвал нас обоих из оцепенения, в которое мы впали.

— Хм, на данный момент нет. — Отец Лучиано поднялся и отошел в сторону.

Павел дернул головой в сторону ширмы.

— Переоденься в свою одежду и возвращайся в комнату, чтобы восстановиться после терапии.

Я встала, бедра горели огнем. Он что, прорвал кожу? Ощущения были именно такими.

На негнущихся ногах подошла к ширме и спряталась за ней.

Но вместо того чтобы переодеться, прильнула к маленькому отверстию в резном дереве и стала наблюдать за отцом Лучиано, пока он разговаривал с Павлом.

Значит, дьявол и правда был самым прекрасным ангелом из всех. Кто бы мог подумать?

Словно Лучиано мог меня видеть, он поднял взгляд на ширму, прямо на меня, и я присела, чувствуя, как колотится сердце.

— Наша работа здесь по-настоящему революционна. Общество не заботится о тех, кто страдает от греха. А их семьи — заботятся. При правильной терапии эти пациенты когда-нибудь смогут вернуться к нормальной жизни. Директор верит в силу святости и науки, работающих рука об руку. Нам выпала честь иметь его своим покровителем.

— И это официальное научно-исследовательское подразделение Церкви? — спросил я у отца Бенедикта, одного из самых влиятельных священнослужителей в «Святой Обители». Конечно, я знал, что это не так. Проект был неофициальным, личной прихотью сильных мира сего. Осколком темного прошлого.

Он запнулся, и я почувствовал, как его мозг лихорадочно подбирает слова.

— Что сказал Кристоф? — наконец спросил он.

Ах да, Кристоф, мой «входной билет» в «Святую Обитель», человек, который сделал мне фальшивые документы, написал рекомендательное письмо и поручился за меня. Отец Бенедикт понятия не имел, что его коллега лежит мертвым в реке примерно в десяти милях отсюда. Всё, что знали он и остальные верха Обители — что компания, финансирующая «Святую Обитель», присылает нового старшего менеджера на стажировку. Меня. Это должен был быть человек по имени Кристоф, а теперь он был просто «неизвестным» в каком-то морге Турина.

— Я не задавал Кристофу этот вопрос, так как не был уверен, насколько он знаком с проектом. Но я полагаю, эта работа санкционирована Церковью, верно?

— Не совсем. Учитывая деликатный характер работы, мы не можем позволить себе сделать ее достоянием общественности; вы же понимаете.

— Да, конечно, я всё прекрасно понимаю.

Ебанутые старые извращенцы, охотящиеся на беззащитных невинных, — история столь же древняя, как сам мир. Да, я прекрасно понимал, что здесь происходит. К моему счастью, у меня здесь было дело, и как только оно будет сделано, я исчезну. От этого места у меня мурашки бегали по коже, а для такого человека, как я, это кое-что значило.

Отец Бенедикт пожелал мне спокойной ночи, пригласил завтра на другой сеанс и наконец оставил в покое.

С тяжелым вздохом я сорвал гребаный собачий ошейник, который душил меня весь день, и бросил его на кровать. Следом полетела ряса. Ткань душила. Она присоединилась к остальным деталям моей маскировки на покрывале. Из всех маскировок, которые я примерял, чтобы подобраться к важным, тщательно скрывающимся целям, эта была худшей.

Комната, в которую меня поселили, находилась в подвале, и в ней не было ни одного окна. Каменные стены, вместо нормального освещения — свечи. Обстановка была спартанской, как и следовало ожидать: односпальный матрас на простом деревянном каркасе, стол и стул, где можно заниматься изучением Библии.

Честно говоря, довольно мрачно, но я спал и в гораздо худших местах.

Я сел, выудил из кармана сигарету, закурил и глубоко затянулся. Сигарета мне была нужна как никогда после всей той херни, что я увидел в «Святой Обители».

Всех тех извращенцев, прикрывающихся именем Бога, практикующих мерзкую терапию и считающих себя святыми.

Я пожалел, что в этой простой келье нет душа: мне нужно было смыть с себя грязь этого дня. Не с пациентов. Нет, этих бедняг оставалось только пожалеть. Это была грязь тех, кто обладал властью.

Что ж, скоро у чудовища станет на одну голову меньше, и пациентам больше не придётся иметь с ней дело.

Я достал из сумки свое досье и раскрыл его.

Михаил Варгас. Теперь отец Михаил Варгас, второй по значимости человек в «Святой Обители». По всей видимости, молодость он провел весьма бурно. Почему кто-то из его прошлого заказал его, я понятия не имел. Я не спрашивал «почему». Я делал свою работу и получал деньги.

Мне было семнадцать, когда я нашел свое призвание.

— Alora, bravo, Edoardo! — Моя учительница математики в старшей школе, миссис Васко, была из тех женщин, что считали, будто веселая улыбка и несколько восторженных хлопков могут разрядить обстановку в классе, полном малолетних преступников. Она часто пыталась вовлечь детей в моем классе в некое подобие учебы, но никогда не преуспевала. К счастью, она больше не пыталась приносить свою «указку духа» после того, как кто-то пырнул ее ею.

— Эдуардо хочет стать врачом — это потрясающе! — восторгалась она. Она обвела класс взглядом и тепло улыбнулась. — Итак, у нас здесь есть всё необходимое. От детективов до врачей и поваров! Вы, дети, — наше будущее, и не позволяйте никому говорить обратное.

Было поистине удивительно, как ей удавалось произносить такие откровенно лживые утверждения с невозмутимым лицом.

— Итак, мы всех охватили? — размышляла она, пересчитывая имена в своем списке, а потом, казалось, запнулась. — О, остался один.

Её взгляд медленно скользнул по комнате и остановился на мне. Я сидел в дальнем углу, среди пустых стульев — на ничейной территории, куда никто не решался заходить. Даже в школе для трудных детей никто не хотел сидеть рядом со мной.