Названия лекарств пролетели мимо ушей. Я не могла перестать пялиться на демона в сутане.

Мужчина изогнул бровь, казалось, удивленный медицинским коктейлем, которым меня пичкали каждый день.

— У нее болезнь Паркинсона? Она слишком молода.

Павел пожал плечами.

— Это сложный диагноз, не буду сейчас утомлять вас подробностями. Позвольте вас представить, — сказал он, поднимаясь с кресла.

Я знаю, кто он. Голос в голове звучал уверенно.

— Отец Лучиано, — произнес Павел.

Лучиано. Несущий свет. Он даже не скрывается. Светоносный.

— Люцифер, — прошептала я.

Мужчина на диване встал, распрямившись во весь свой подавляющий рост.

— Не совсем. Это грубовато даже для тебя, Катарина. — Павел неловко усмехнулся. — Катарина страдает от бреда, периодических галлюцинаций, голосов. У нее в голове всё довольно сильно перемешалось.

Незнакомец приблизился ко мне, и я вжалась в стену, отшатнувшись от руки Павла, когда тот потянулся к моему плечу.

— Называй меня отец Массимо. А твое имя, маленькая овечка? — спросил отец Массимо.

— Он уже назвал вам мое имя, — педантично ответила я.

Массимо ухмыльнулся.

— Но я предпочел бы услышать его от тебя.

Я покачала головой. Не собиралась я называть свое имя самому дьяволу. Может, я и сумасшедшая, но не тупая.

— Катарина, но здесь она откликается на Кэт, верно? Она давняя постоялица «Святой Обители», — вмешался Павел и взял меня под руку, явно устав от нашего затянувшегося знакомства. — А теперь садись, и давай начнем сеанс. Отец Лучиано здесь, чтобы понаблюдать за моими новаторскими методами экспозиционной терапии. Сегодня он будет присутствовать на твоем сеансе.

— Что? Нет. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел, — быстро выпалила я.

Массимо вернулся к дивану, а я следила за ним так, словно он был готовой к броску змеей.

— Почему нет? — Павел вдруг заинтересовался моим ответом. — Ты помнишь сеанс на прошлой неделе? — Он пристально изучал меня.

— Я... нет, не помню, — призналась я. Когда я попыталась вспомнить причину, по которой не хотела зрителей, в голове было пусто. Признаваться, что от одной мысли о его терапии меня тошнит, казалось неразумным. Если он решит, что я начала вспоминать, то сам вколет мне какую-нибудь дрянь.

— Ну тогда не упрямься. И не стесняйся. Это всё часть выздоровления. Садись.

Я опустилась на стул напротив него, слишком остро ощущая на себе взгляд черноглазого дьявола за спиной.

— Итак, немного предыстории для Массимо о том, почему ты здесь.

Массимо. Отец Массимо Лучиано. Его имя тоже несло в себе какую-то силу, как и он сам.

— Мать Катарины поместила ее сюда из-за опасного поведения... поиска внимания и тому подобного. Ее мать чувствовала, что она скатывается на кривую дорожку, и ей требовалось вмешательство, чтобы предотвратить победу ее греховной природы.

Лицо загорелось. Я уставилась на поверхность стола, борясь с беспомощными слезами, щиплющими глаза.

Я не буду плакать из-за этих людей.

Не буду. Мне нечего стыдиться. Я не сделала ничего плохого. Это всё ложь. Ложь, которую они использовали, чтобы украсть мою жизнь. Эту деталь я никогда не забуду.

Массимо молчал.

Павел продолжил:

— Сейчас мы пробуем технику, в которой просто используем стимул, чтобы спровоцировать инстинктивную реакцию, а затем применяем наказание, чтобы приучить мозг связывать эти две вещи. Катарина, дорогая, иди переоденься за ширму.

Мои пальцы снова задрожали, когда я встала и направилась за перегородку в стороне от комнаты. Как только я оказалась за ней, нахлынули воспоминания. Телевизор и звуки стонов. Удар боли в тот же самый момент. О, Боже. Он собирался провести на мне свою унизительную, болезненную терапию, и на этот раз у меня не было подушки безопасности из обезболивающих.

Ну, если ты вообще хочешь отсюда выбраться, тебе нужно прояснить рассудок, — резонно заметил голос в голове.

В этом был смысл, но сказать гораздо проще, чем сделать. Для отца Варгаса я была проблемой. Он не мог от меня избавиться, потому что, как он постоянно напоминал, я была особенной, хотя и никогда не снисходил до объяснений почему. И он не мог меня отпустить, потому что я бы заговорила и привела полицию в «Святую Обитель» при первой же возможности. Так что он застрял здесь со мной... Чтобы пытать меня, а может, просто чтобы угодить своим подельникам, он сделал меня их игрушкой. Все безумные эксперименты и методы лечения, которые они мечтали испробовать на своих пациентах, сначала тестировали на мне. Единственным спасением было то, что моя «особенность» удерживала их от полноценного изнасилования.

Я сменила тонкую белую футболку и широкие спортивные штаны на больничную рубашку, завязав ее на спине так крепко, как только смогла, до боли осознавая, как легко она может распахнуться.

— Катарина, поторопись там, у меня сегодня еще есть другие пациенты.

Я вышла из-за ширмы и первым делом встретилась глазами с отцом Массимо. В его темном взгляде читалось любопытство и что-то еще... возможно, гнев.

Я отвернулась от него и подошла к кожаному креслу для терапии посреди комнаты. Павел подкатил телевизор на подставке, жестом велел мне сесть и пристегнул к креслу кожаными ремнями.

— Пациентов лучше фиксировать, так как они могут сопротивляться лечению своих зависимостей. Похоть — одна из самых трудно поддающихся контролю. Бедняжка Катарина — один из самых тяжелых случаев, что я когда-либо видел.

Он повозился с телевизором, и на экране начался фильм. Порно. Пара на кровати раздевалась. В окне за их спинами виднелись очертания города. Я сосредоточилась на них. Лицо горело. Павел привязал мои лодыжки и запястья к креслу, а затем надел на меня кляп и очки, которые закрывали обзор на всё, кроме телевизора прямо передо мной.

— Теперь мы ждем, когда она начнет испытывать возбуждение — когда ее греховный инстинкт выйдет на поверхность, — а затем применим терапию.

— Какую терапию? — Голос отца Лучиано звучал бесстрастно.

— Хлыст очень эффективен; электрошок мы пробовали лишь однажды. У нее была на него плохая реакция.

Он заставил меня пялиться в телевизор добрых десять минут, ставил на паузу, когда парочка на кровати начинала увлеченно трахаться, и брался за ремень, хлестая меня по бедрам раз по двадцать, прежде чем снова включить видео.

Я не плакала. Я слишком онемела. Я была веткой вишни, качающейся на ветру.

— Откуда вы знаете, что она... испытывает возбуждение? — спросил отец Лучиано напряженным голосом в середине сеанса.

Павел вздохнул.

— Признаю, в этом аспекте есть вероятность ошибки. Конечно, проверка телесных жидкостей была бы самым верным способом определить это; однако на практике мы выяснили, что невозможно провести такой физический осмотр, не запятнав собственную совесть. Как люди Божьи, мы должны всегда следить за тем, чтобы не ставить себя на путь искушения и не пачкаться прикосновением грешника.

— Вы. Выяснили. — От голоса отца Лучиано по коже побежали мурашки.

Павел казался удивленным его смертоносным тоном.

— Ну да, в интересах науки, но, увы, польза не оправдала цену.

Он посмотрел на меня. Даже не прикасаясь ко мне, Павел во время сеансов всегда потел. Его дряблое лицо розовело, глаза стекленели, и он неуклюже переминался с ноги на ногу.

— А сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы быстро уладить одно дело. Вы можете завершить сеанс и позволить Катарине прийти в себя, отец Лучиано.

Он скрылся в ванной комнате, примыкающей к его кабинету, еле заметной за телевизором, оставив нас наедине с пыхтением, доносящимся с экрана передо мной.

Спустя долгое мгновение Лучиано зашел за телевизор и удивил меня, достав из кармана небольшое острое лезвие. Вместо того чтобы выключить телевизор, выдернув вилку из розетки, он просто перерезал провода.

Повисла тишина. Думаю, остаток экспозиционной терапии на этой неделе отменялся.

Он опустился передо мной на корточки, всё еще держа нож в руке с длинными пальцами. Щеки обожгло стыдом, когда он оглядел меня, а затем поднес нож к моему лицу. Я не дрогнула, когда он просунул лезвие под кляп и перепилил его. Кляп упал, оставив кожу нетронутой.