Она снова опустилась на меня, пользуясь моей неподвижностью, чтобы принять меня глубже.

Катарина застонала — наполовину от боли, наполовину от удовольствия; она преодолела половину пути, и гравитация опустила её до конца, насаживая на мой член.

Я почувствовал, как её девственная плева разорвалась. Этот первый раз она отдала мне без страха. Это был великий жест. Пугающий поступок. Я не был уверен, что когда-либо встречал женщину храбрее, чем Катарина Дмитрова — девушка, которая всё ещё могла улыбаться, шутить, смеяться и любить после всего, через что прошла. Девушка, которая видела сквозь маску, которую я носил для других, и принимала меня — потускневшую душу, которой я был на самом деле, — внутрь себя.

— Блядь, — глухо выругался я и притянул её ближе к своей груди. Её киска сжимала мой член так сильно, будто пыталась оторвать его. Это было больно, если честно, и она, должно быть, чувствовала то же самое.

— Больно? — спросил я.

Она кивнула. Сжав руки в кулаки на коленях, ее тело напряглось, поглощая боль.

— Мне больно от того, что больно тебе, — признался я шепотом. — Но я не против этой боли.

— Почему?

— Потому что важные вещи… причиняют боль. Вещи, которые меняют жизнь, причиняют боль. Так что чувствуй её… и заставь страдать меня тоже, чтобы мы никогда этого не забыли. Этот момент. Нас. Здесь, вместе. Самое начало, — пробормотал я, касаясь губами ее виска.

Катарина дрожала в моих объятиях, держась исключительно на чистой решимости и желании.

Я снова начал ласкать ее клитор, и медленно, очень медленно, напряжение отпускало ее. Мышцы перестали душить меня, и по моему члену потекли ее соки. Я приподнял ее на дюйм и позволил опуститься обратно.

Ее дыхание сбилось, лицо скривилось.

— Понимаю, я большой, но я знаю, что ты сможешь принять меня. Никто другой не подошел бы мне так, как ты. Мы созданы друг для друга, — проговорил я, поднимая ее и опуская, поднимая и опуская, всё это время потирая клитор.

Она начала двигаться сама; спазмы внутренних мышц ослабли, и теперь они, наоборот, засасывали меня внутрь.

— Вот так. Идеально. Блядь, ты идеальна, внутри и снаружи, — произнес я ей в губы и поцеловал.

Внизу Павел бубнил свою фальшивую мессу, читая слова, на которые не имел никакого права. Это могло бы показаться неправильным. Даже малодушным — совокупляться вот так с Катариной в святом месте... Но не казалось.

Это ощущалось как нечто священное. Как благословение. Она была моим спасением и всем, что мне нужно.

Постепенно она обретала уверенность: поднималась и опускалась, трахая меня с полным самозабвением. Звук шлепающихся тел наполнил воздух, и оставалось лишь надеяться, что внизу ничего не слышно, потому что останавливаться я не собирался. Ни за что, блядь. Только не тогда, когда был так близок к раю.

Я подавался бедрами навстречу, пока она жестко скакала на мне, двигаясь инстинктивно, раскачивая бедрами и ловя свой ритм. Когда я разорвал поцелуй, она издала такой стон, что, я был уверен, кто-нибудь точно поднимется проверить. И тогда мне пришлось бы остановиться, чтобы вырезать ублюдку глаза прямо там, перед крестом, за то, что посмел взглянуть на моего ангела в момент ее разрядки. Накрыв ладонью ее рот, я заглушил стоны, а она облизывала подушечки пальцев, двигаясь всё быстрее и быстрее. Она никогда не делала этого раньше, и всё же природа взяла свое. Тело требовало взять то, что нужно, вело ее к кульминации, подстегивая двигаться дальше. Величайшее из всего, что я когда-либо испытывал. Нечто запредельное.

Ее глаза распахнулись шире по мере приближения к пику, на лбу мелькнула тревога.

— Всё в порядке, Кэт. Ты сейчас кончишь, а я буду прямо здесь, буду держать тебя. Ничто не причинит тебе вреда. Никто тебя не заберет. Я здесь, и я тебя не отпущу, — прошептал я.

Ее веки затрепетали и опустились, а губы беззвучно прошептали мое имя прямо мне в ладонь. А затем она сжалась вокруг меня. Киска стиснула ствол, запечатывая внутри, и тело напряглось в моих объятиях как струна.

Я больше не мог сдерживаться ни секунды. Сперма хлынула потоком — горячая как лава и быстрая как молния, — прямиком из яиц в нее. Я кончал бесконечно долго, поглощенный моментом абсолютного покоя. Ощущение её тела вокруг меня, мои руки, полные ею, запах её кожи, мир и тишина церкви, гул далёкой мессы… Даже деревянная скамья подо мной была удобной.

Идеальный момент, застывший во времени, наше навсегда.

Когда она успокоилась, а ее обмякшее, удовлетворенное тело облокотилось на меня, я осторожно снял свои армейские жетоны на длинной цепочке, с которыми никогда не расставался, и потянулся к подвеске, которую она носила не снимая. Маленькое распятие. Сняв крестик, я продел его на цепь со своими жетонами. Вот так. Мы оба вместе на одной цепи. Символ моей преданности этой женщине. Годами, в чужих странах и на чужих войнах, мне было всё равно, останусь я жив или умру. Лишь жетоны могли помочь опознать моё тело. Где бы они ни упали, там я и сделал бы свой последний вдох, навсегда покинув этот мир. Но теперь они больше мне не принадлежали. Они принадлежали ей… Как и моя жизнь. Теперь она держала её в своих ладонях.

Я надел цепочку ей через голову и спрятал под свитер.

— Что это?

— Назовем это обещанием. — Я откинул волосы с ее лица.

Внизу пациенты «Святой Обители» с шарканьем поднялись на ноги и запели.

Чисты ли твои одежды?

Белы ли они, как снег?

Омыт ли ты в крови Агнца?

— Сегодня ночью отдыхай и восстанавливайся, побереги силы, — сказал я Кэт, когда она отстранилась с довольным вздохом.

— А завтра?

— Завтра мы закончим начатое. — Я нежно заправил прядь ей за ухо. — А потом уберемся отсюда к чертям и больше никогда не оглянемся.

Если «Святая Обитель» в лучшие времена была жутковатым местом с резким светом люминесцентных ламп, грохочущими в комнатах отдыха телевизорами и надрывающимися радиоприемниками на постах медсестер, то в гнетущей, похожей на склеп тьме она стала поистине пугающей.

Свечи были расставлены по коридорам, но их тепла не хватало, чтобы разогнать мрак, поскольку из окон свет почти не пробивался. Снег яростно кружился снаружи. Не убьет ли этот внезапный буран все те храбрые подснежники, пробивающиеся сквозь замерзшую землю? Не погубит ли почки на дереве снаружи?

Я смотрела, как воздух наполняется белизной, похожей на вату, странно завороженная этим зрелищем. Красиво и опасно. Самое притягательное сочетание.

Не успела я опомниться, как мысли переключились на Массимо.

Его недавние слова занозой засели в голове, не желая отступать. Наш договор был именно тем, чем казался — сделкой с дьяволом. Ничего настоящего.

Ведь так?

— Но впереди еще столько первых разов... бесконечное множество, на самом деле. Первая квартира... первая поездка за границу. Первый брак и первый медовый месяц... первый сын и первая дочь. Первая пенсия... первые похороны.

При мысли о нем сердце тяжело ухнуло. Я начала искать его глазами в каждой комнате. Зная, что он где-то рядом, я чувствовала себя в безопасности. Между нами начали тянуться невидимые, но крепкие нити чувств. Раньше я думала, что эти робкие чувства направлены только в одну сторону: от меня к нему.

А что, если я ошибалась? Что, если он тоже это чувствует?

— Спокойной ночи! — окликнула меня Татьяна, проходя по коридору за руку с одной из медсестер.

Я кивнула медсестре. Она была из «хороших». Из тех, кто понятия не имел о темной стороне «Святой Обители». Она в основном ухаживала за глубокими стариками, пациентами, к которым Бенедикт и Павел не лезли. Роль дома престарелых была единственным позитивным вкладом этого места в мир, и я была почти уверена, что она служила лишь прикрытием для истинного предназначения учреждения.