— Спокойной ночи, увидимся утром, — ответила я ей.

Она кивнула.

— Может, завтра получится выйти на улицу и слепить снежного кролика!

— Снежного кролика? Почему не снеговика?

— Снеговик слишком большой, — мудро заметила Татьяна и, помахав на прощание, ускакала прочь.

Она чуть не врезалась в доктора Блэквуда, который шел навстречу. Тот подошел и встал у окна рядом со мной.

— Ну и шторм, а? Небеса разгневались.

Я скосила на него взгляд.

— Так Вы верите во всё это? Никогда бы не сказала, что Вы глубоко религиозный.

— Полагаю, я верю не больше, чем ты или любой другой сторонний наблюдатель. В возвышенном, эзотерическом смысле.

Я обдумала его слова и покачала головой.

— Моя вера не возвышенная и не эзотерическая. Я верю в Бога. Я верю в гневного, карающего Бога. Я верю в ад для грешников. Я верю, что они сгорят. А вы?

Я повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Нет. Не думаю, что верю, если честно. Я ни во что из этого не верю, если ставить вопрос так.

— Тогда почему Вы здесь работаете?

Блэквуд приподнял бровь.

— Чтобы помогать людям.

Я долго смотрела на него.

— Не могу понять, сарказм это или нет.

Он вздохнул и наклонил голову набок.

— Не хочу тебя расстраивать, Катарина, но твое поведение очень похоже на то, каким оно бывает, когда ты не принимаешь лекарства. Ты уверена, что отец Лучиано добросовестно следит за тем, чтобы ты их пила?

Я просто кивнула.

— Заметил, что когда здесь была полиция, он подозрительно отсутствовал, — продолжил Блэквуд.

— А с какой стати ему вообще вмешиваться в дела «Святой Обители»? Он здесь без году неделя, — как можно небрежнее ответила я.

— И всё же за это время двое главных людей либо умерли, либо исчезли.

Я пожала плечами. Мне казалось, что Блэквуд видит меня насквозь.

Он заерзал и взглянул на часы.

— Неважно. Я пришел за тобой. Отец Павел хочет поговорить.

По телу сразу пробежал холод. Идти к Павлу сейчас? Меньше всего на свете мне хотелось именно этого. Он подозревает меня? Он знает, что мы сделали прошлой ночью?

Рядом с Блэквудом появился санитар.

— Давай, Катарина, не усложняй.

Я прикусила язык, когда санитар крепко взял меня за руку. Бегство ситуацию не исправит. Идти мне некуда. Массимо где-то здесь. Одна эта мысль приносила утешение. После трех лет одиночества в этом месте иметь союзника было куда лучше, чем я могла себе представить.

— Ладно, конечно. Пойдем.

Павел был в своем процедурном кабинете. Стоило мне войти, как спертый воздух начал душить. На всех поверхностях горели свечи. Пару сидел за столом, попивая вино и постукивая по экрану телефона.

— Какого хера ничего не работает? — рявкнул он, когда вошел Блэквуд.

Санитар остался стоять рядом со мной, его взгляд был пустым и равнодушным к происходящему.

Чем бы ни становилась «Святая Обитель», было ясно: налет профессионализма таял с каждым днем.

Павел посмотрел на меня и прищурился.

— Разве ты не была последней, кто видел Бенедикта? Что тебе известно?

Я прижала руку к груди, имитируя шок.

— Отец Бенедикт? Понятия не имею. С ним что-то случилось?

Павел уставился на меня и встал. Обойдя стол, прихлебывая вино, он остановился прямо передо мной.

— Знаешь, Катарина, ты одна из тех пациентов, что живут здесь дольше всех. Столько лет, столько процедур, а, похоже, ты всё еще врешь, как грешница... и выглядишь как сирена, готовая украсть души добрых людей, которые пытаются тебе помочь.

Он протянул руку и коснулся моих волос. Когда я дернулась, он вцепился в прядь и рванул голову вперед. От внезапного нападения сердце забилось в горле. Я этого не ожидала. Я так привыкла к обычному рутинному насилию со стороны Павла, что перестала воспринимать его как того, кто способен на физическую силу.

Это была явная ошибка.

— Ты, сука, годами стояла у меня поперёк горла и дразнила меня. «Катарина под запретом»… Только это я и слышал из года в год. — Он окинул меня презрительным взглядом. — Будто ты какая-то особенная.

— Почему я под запретом? — выпалила я, отчаянно желая наконец узнать ответ. Этот вопрос так долго преследовал меня, что я больше не могла выносить неизвестность.

— Ты правда не знаешь? Какая же ты тупая сука. — Он рванул голову еще ниже, так что она оказалась почти у него между ног. — Блэквуд, — рявкнул он. — Быстрее. Посмотрим, добился ли Бенедикт хоть какого-то прогресса или нет.

Не успела я открыть рот, чтобы закричать или попытаться двинуться... как почувствовала это.

Острый укол в заднюю часть шеи, а затем пронзающую боль.

Наконец я смогла издать крик, но голова была прижата слишком низко, чтобы он получился громким. Блэквуд ввел что-то мне в шею, а Павел держал голову, пока перед глазами всё не поплыло. Он отпустил меня, когда тело обмякло, и мышцы покинули остатки напряжения.

На сознание опустилась пелена тумана — тяжелая, густая, окутывающая всё вокруг и оставляющая лишь оцепенение.

Я не могла думать. Не могла ни на чём сосредоточиться. Частички меня ускользали сквозь пальцы, а удержать их я была не в силах. Они исчезали одна за другой.

И я вместе с ними.

«И воспою второе царство я,

Где души обретают очищенье

И к вечному восходят бытию.»

Данте Алигьери. «Божественная комедия»⁵.

Я внезапно проснулась. Точнее, очнулось мое сознание. Мысли разбегались, словно мозг только что перезагрузили. Не знаю, сколько времени прошло, но шея ныла, а в голове пульсировала боль. Пол подо мной тошнотворно закружился, когда я моргнула. Когда удалось сфокусировать взгляд, я услышала, как спорят два мужских голоса.

Медленно выпрямившись, я огляделась. Где я? Казалось, будто только что пробудилась от долгого сна, но я была не в постели. Я не понимала, где нахожусь.

Проснись и пой! Наконец-то ты присоединилась ко мне.

Я вздрогнула. Голос прозвучал тихо, но донесся четко, где бы ни сидела говорившая. Я огляделась в поисках той, кому он принадлежал.

Это был кабинет: вдоль одной из стен тянулись полки с медицинскими справочниками, стоял кожаный диван. В углу находилась медицинская ширма. На нее я смотрела дольше всего. Она почему-то казалась знакомой. Повсюду горели свечи. За окном небо выглядело черно-белым. Никакой женщины. Кто бы ни произнес эти слова, она, должно быть, ушла. Смятение давило, заставляя чувствовать себя крошечной.

Передо мной стоял мужчина в черной сутане священника, его лицо раскраснелось. Он смотрел поверх моего плеча на кого-то другого.

— Катарина, как ты себя чувствуешь? — спросил низкий голос позади.

Я резко обернулась, чтобы увидеть говорившего. Мужчина в белом лабораторном халате. Я растерянно переводила взгляд с него на человека, одетого как священник. Что, черт возьми, я делала, когда уснула? Я больна?

Нет. Это они больны.

Я снова обернулась. Тот самый женский голос. Но там никого не было. В душу закралась тревога, ладони вспотели. Грудь сдавило так, что не получалось сделать глубокий вдох.

— Катарина, — поторопил с ответом священник.

— Нормально.

Что еще оставалось сказать? Нормально, но, кажется, я слышу голос в своей голове? Нормально, но я где-то потеряла рассудок и не знаю, где его искать?

— Вот и хорошо, — произнес мужчина в белом халате; он встал прямо передо мной и посветил в глаза маленьким фонариком, совсем как врач.

Ах, ну логично. Он и есть врач.

— Помнишь, почему ты здесь? — спросил он.

Я открыла рот и замерла. Ответ вертелся на языке, совсем рядом, но что-то его удерживало. Никак не удавалось за него ухватиться. Я медленно покачала головой.