Я не убивал так. Я убивал в перчатках, с инструментами, и никогда не пачкался в крови очередного ублюдка. Да, иногда жертвы заставали меня врасплох, но такое случалось редко, а если и происходило — в дело шел запасной план.

Но сегодня я убил не ради работы. В этом не было ничего профессионального.

Это было личное.

Он пытался тронуть Катарину. Навредить ей. Накачать наркотиками и разрезать.

Катарина — моя. Моя.

Темная одержимость, бегущая по венам при одной только мысли о том, что ей могут сделать больно, обидеть или расстроить, не оставляла сомнений: я убью сотню Бенедиктов, чтобы защитить ее.

Слишком давно у меня не было никого, о ком бы я так сильно заботился.

Прошло очень много времени с тех пор, как у меня было что терять, и мне это, чёрт возьми, совсем не нравилось. Я чувствовал себя уязвимым. Беззащитным. Само существование Катарины в этом мире казалось мне угрозой. Будто она становилась частью меня, но частью, отделенной от тела, которую гораздо сложнее уберечь.

Я стоял под душем, пока вода не стала ледяной, а потом стирал сутану, пока в слив не потекла черная краска. Выйдя наружу, я со всей силы выжал ткань и отнес в комнату, чтобы повесить сушиться. К счастью, у меня была запасная. А еще повезло, что после так называемого самоубийства Варгаса в медицинском крыле «Святой Обители» остался только Блэквуд, и никто не помешал мне прибираться. Раньше удача обходила меня стороной, но с приездом сюда я начал думать, что, возможно, я самый везучий ублюдок на свете. В конце концов, я встретил Катарину.

Операционная и моя одежда не выдержали бы проверку ультрафиолетом. Хотя если здешние священники резали людей на куски и крали органы прямо в этих кабинетах, полагаю, ультрафиолет обнаружил бы тут куда больше, чем просто кровь Бенедикта.

Войдя в комнату, я сразу же нашел ее взглядом. Она почти не двигалась, лишь сильнее закуталась в колючее одеяло на моей кровати. К моему счастью, Алонсо всё еще до усрачки меня боялся и покрыл бы отсутствие человека в палате, если бы я ему приказал.

Мой личный ангел крепко спал.

Лишь заперев дверь, повесив сушиться мокрую рясу и подойдя к кровати, я наконец почувствовал, как отпускает сжимавшее сердце напряжение. Она всё ещё была пугающе бледной, но дышала ровно и глубоко.

Волосы разметались по подушке шелковистыми лентами. Ни одна созданная человеком ткань не могла сравниться с ними по мягкости и роскоши.

Я погладил ее по щеке, наслаждаясь гладкостью и бархатистостью кожи.

Здесь она выглядела идеально — невинная и доверчивая, спящая в моей постели.

Именно там, где и должна быть.

Откинув одеяло, я скользнул к ней. Моя замерзшая кожа обожглась о ее тепло. Она на мгновение вздрогнула, когда ее жар встретился с моим льдом. Попыталась отстраниться, даже во сне отвергая внезапный холод в своей уютной постели, но я притянул её к себе, заключив в объятия у своей груди.

Ей не сбежать от меня. Ни сейчас, ни когда-либо. Я зарылся лицом в её волосы на затылке, прижал её мягкое тело к себе и уснул.

Впервые за долгое время я спала без сновидений.

Мой разум просто отключился, и я покоилась в абсолютной, глубокой, бархатной тьме.

Проснувшись, я запаниковала. Где я? Комната вокруг была незнакомой, а кровать — жесткой. Мне было жарко, слишком жарко, а на шее лежало что-то тяжёлое, и на миг мне показалось, будто меня снова привязали.

Потом он слегка пошевелился во сне, и я уловила его запах. Тогда всё встало на свои места.

Массимо.

Он прижимал меня к своей груди, обхватив руками так крепко, что не оставлял почти ни дюйма свободного пространства, чтобы отодвинуться. Даже во сне его хватка оставалась железной.

Вчерашний день нахлынул потоком. Бенедикт, пистолет, безумие в его глазах. Меня сильно затрясло — воспоминание о крови, брызнувшей на кафельные стены, вернуло меня на три года назад, к Мире.

Я доберусь до них, Мира. По одному.

Сделав глубокий, судорожный вдох, я почувствовала, как наворачиваются слезы. Остановить их было невозможно. Из горла вырвался всхлип. Я сжалась, не желая будить Массимо своими слезами. Это выглядело бы слишком жалко. Почему я вечно так слаба?

Но лавину слез и груз травм, обрушившиеся на меня в момент, когда защитные барьеры были опущены, оказалось не сдержать.

И я сдалась. Я плакала. Навзрыд. Слезы пропитали подушку насквозь. Ткань царапала щеку. Тело сотрясала дрожь. Нужно было встать и отойти от Массимо, пока он не проснулся. Мне вдруг отчаянно захотелось именно этого. Забиться в угол и сломаться в одиночестве.

Но стоило мне попытаться выбраться, как его руки лишь крепче сомкнулись вокруг меня, удерживая рядом с собой.

Я похлопала его по руке.

— Отпусти меня, — взмолилась я сквозь слёзы.

— Нет.

Низкое рычание прозвучало мгновенно. Его объятия стали ещё крепче, прижимая меня к его груди и окутывая теплом.

Я извернулась, насколько смогла, пытаясь оттолкнуть его бедро, прижатое к моей спине.

— Отпусти!

Он перехватил мою руку и резко отстранился, заставив меня рухнуть на матрас лицом вниз. Его тело скользнуло поверх моего; пальцы обхватили запястья, пригвоздив к постели.

Темный взгляд скользнул по моему пылающему, заплаканному лицу.

— Если собираешься расклеиться, делай это в моих объятиях.

— Почему? — выпалила я, чувствуя, как сквозь грусть пробивается раздражение. Я задергалась, изо всех сил пытаясь оттолкнуть его, но всё было тщетно. Скрыться от него и его черного как смоль взгляда было невозможно. Я оказалась как на ладони, и прятаться было негде.

— Чтобы я мог собрать тебя обратно, — мягко прошептал он.

От этих слов я замерла; протесты застряли в саднящем горле. Сердце затрепетало.

— Что? — прошептала я.

Но он не ответил. Вместо этого наклонился и поцеловал меня.

На этот раз поцелуй был нежным: он выманивал меня из того мрачного места, в котором я проснулась, и вытаскивал из болезненных воспоминаний.

— Ангелы не должны проливать слёзы из-за таких людей, как Бенедикт. Это святотатство, — произнес он и провел губами по моим щекам, целуя дорожки от слез.

Я осознала, насколько он тяжелый и как его тело соприкасается с моим в самых правильных местах.

Его член — твердый, длинный и толстый — лежал прямо между моих ног, упираясь в самое чувствительное место. Я заерзала, скользя киской по этой восхитительной твердости, инстинктивно стремясь к тому, что всегда лишь представляла, но никогда не испытывала. Я хотела, чтобы одежда между нами исчезла. Я хотела ощутить его горячую кожу на своей. Я больше не хотела думать. Я просто хотела чувствовать.

Его ладонь легла мне на щеку, затем скользнула назад и сжала волосы на затылке. Он запрокинул мою голову и поцеловал глубже. С голодом. И одновременно с этим толкнулся бедрами, скользя именно так, как мне было нужно.

Я выгнула спину, прижимаясь грудью к его твердому торсу. Одежда начала душить. В этой маленькой комнатке, вдали от остального мира, казалось, будто мы остались одни во всей вселенной.

— Больше никаких слез, micetta, — твердо сказал он; голос звучал низко и хрипло.

Действовала ли я на него так же сильно, как он на меня? Это казалось невозможным. Я была затворницей, живущей в тепличных условиях. Девушкой, забывшей, как выглядит мир за забором.

Тогда как Массимо был искушенным, старше, сильнее... превосходил во всем. Он жил настоящей жизнью, а не просто существовал как побочная мысль, обуза, от которой нужно избавиться.

— Терпеть, блядь, не могу, когда ты плачешь, — пробормотал он мне в губы и приподнялся на одной руке, чтобы другой провести вниз по моей груди и задрать футболку. — Ты из тех людей, которые должны только улыбаться.

Он стянул лифчик, обнажая грудь. А затем наклонился, чтобы втянуть сосок в рот, проходясь языком по затвердевшей вершинке. Это было так приятно. Я лихорадочно дернулась навстречу, желая большего, желая всего и сразу.