От основания позвоночника вверх пополз леденящий страх. Мать прятала глаза. Узел нервов в животе затянулся еще туже.

— Мы с коллегами разрабатываем способы исцеления таких недугов с помощью веры, но это должно происходить под строгим контролем. Свобода потакать своим похотливым фантазиям может быть для тебя опасна. Тебе нужен надзор и забота... и поскольку ты так важна для Ивана, я здесь, чтобы предложить тебе эту помощь. «Святая Обитель» готова помочь тебе, Катарина.

Я долго смотрела на него, не зная, что, черт возьми, сказать. Мать встала и, рыдая, вышла из комнаты.

Я посмотрела на Ивана. Вот же ублюдок. Пошел и наплел дяде с три короба, чтобы наказать меня за отказ выйти замуж.

Я покачала головой.

— Произошла какая-то ошибка, — твердо заявила я.

И тут я услышала их. Тихий шорох шагов в коридоре. Несколько человек. Повернулась — они уже стояли там. В бледно-зеленой медицинской форме, с вытянутыми крепкими руками.

Санитары. Как минимум четверо.

Они пришли за мной.

Попятившись, я бросилась к двери на другой стороне гостиной, крича и зовя маму. Она стояла в коридоре, тихо плача, с выражением полной покорности на лице. Иван перехватил меня посреди комнаты.

— Тебе стоило согласиться, пока был шанс, Кэт. Теперь ты сама будешь умолять, чтобы я взял тебя в жены, — прошептал он.

Он крепко держал меня, пока мужчины в форме наступали. В руке одного из них была длинная игла.

— Нет! Не трогайте меня! Я не сумасшедшая, это какая-то ошибка! — в истерике кричала я.

Игла вонзилась в кожу, и силы покинули тело. Внезапно навалилась дикая усталость, и всё, о чём я могла думать, — как бы закрыть глаза.

Да, закрой глаза, дитя. Тебе понадобится отдых, чтобы выжить.

Этот голос был последним, что я услышала — отчетливый, как днем, зазвучавший прямо над ухом.

Три недели.

Три недели я была заперта в «Святой Обители» и уже начала опасаться, как бы это место не наложило на меня свой отпечаток. Безумие вообще заразно?

Каждое утро по громкоговорителям в камерах пациентов играл раздражающий гимн. Простите, в палатах. Это значило, что нужно вставать, иначе медсестра обольет ледяной водой, чтобы заставить тебя оторвать задницу от кровати.

Они называли это место лечебницей для заблудших душ, но охранялось оно лучше любой тюрьмы. Безумие какое-то. До сих пор не верилось, что я здесь. Я пропускала подготовку к выпускным экзаменам. Пропускала собственную жизнь — и всё потому, что Иван Маркович не умел принимать отказ.

Мать меня не навещала, только писала письма. Утверждала, что ей слишком тяжело видеть меня в таком месте. Я писала в ответ, умоляла приехать, твердила, что всё это ложь, но она ни разу не ответила. Я подозревала, что мои письма до нее попросту не доходят.

В дверь постучали всего за пару секунд до того, как она открылась. Уединение здесь было лишь иллюзией. У персонала имелись ключи от всех палат, и они входили когда им вздумается. Даже кабинки в туалете толком не запирались.

— Дмитрова? Лекарства.

Медсестра вкатила тележку и, сверившись со списком, отсчитала таблетки в маленький бумажный стаканчик. Затем протянула его мне.

— При всем уважении, откажусь. Мне это не нужно, спасибо, — попыталась улыбнуться я.

Она пристально посмотрела на меня.

— Либо принимаешь, либо идешь к отцу Варгасу.

— Хорошо, отведите меня к нему, — быстро ответила я.

Она нахмурилась и поставила стаканчик.

— Пошли.

Я пошла за ней по коридору. Нужно просто объяснить отцу Варгасу, что натворил Иван. Всё это неправильно. Сплошной бред.

Кабинет настоятеля находился на верхнем этаже. Медсестра постучала, прежде чем впустить меня.

Кабинет отца Варгаса оказался совсем не таким, как я себе представляла. Он был... роскошным. Священник сидел за огромным столом и жестом велел мне сесть. В комнате находился еще один мужчина в таком же темном одеянии. Еще один священник.

Он кивнул, когда я опустилась на стул.

— Это отец Павел. Он будет руководить твоей реабилитацией.

— Реабилитацией? — настороженно переспросила я. — Послушайте, произошла какая-то ошибка. Мне не нужна реабилитация. Я ничего плохого не сделала.

— Так считают все грешники.

Я уставилась на Павла.

Он снова кивнул.

— Но я тебе помогу. Не волнуйся.

Я снова повернулась к Варгасу.

— Прошу вас, святой отец. Это сплошное недоразумение. Вы меня накачали препаратами и, по сути, похитили, но я не собираюсь поднимать из-за этого шум. Я просто хочу домой.

— Домой ты вернешься еще не скоро, Катарина. Если только не передумала насчет Ивана.

Я яростно замотала головой.

— Никогда.

Желваки на скулах отца Варгаса на секунду дернулись от раздражения — трещина в его безмятежной маске.

— Что ж, ты не оставляешь нам выбора. Видишь ли, Катарина, ты особенная. Для меня важно, чтобы наши семьи объединились. И ты останешься здесь, пока этого не поймешь.

— В каком смысле особенная? — эхом отозвалась я, окончательно запутавшись. — Я самая обычная, обычней некуда.

Варгас лишь пожал плечами.

— Насколько тебе самой известно, дитя, да, так и есть... И мы будем обращаться с тобой так же, как с любой другой юной заблудшей душой, нуждающейся в помощи, чтобы обуздать плотские желания. Павел, думаю, сейчас самое время начать.

Я напряглась. Павел встал и подошел к двери у меня за спиной. От мысли остаться взаперти наедине с этими мужчинами меня окатило страхом. Ужасная, всепоглощающая паника... но бежать было некуда, и помочь было некому.

Замок защелкнулся с громким щелчком.

Было воскресенье. Я понимала это, потому что мать стала навещать меня по воскресеньям. Я сползла на стуле и едва держала глаза открытыми. Воскресная доза была мощной. Никто не хотел, чтобы кто-то устраивал сцены в часы посещений.

Когда все эти люди приходили поглазеть на шоу уродов.

Голос в голове стал моим самым близким другом, доверенным лицом и единственным спутником в эти темные времена.

Мать вцепилась в мою руку, даже не додумавшись задрать чертов рукав и посмотреть на следы от уколов. Воскресные успокоительные мне начали вводить внутривенно с тех пор, как я заработала репутацию кусачей.

— Иван заходит ко мне раз в неделю. Ждет не дождется, когда ты поправишься, — плакала мать, и по ее щекам катились настоящие слезы.

Я отвернулась. Не могла на это смотреть.

Сколько я уже здесь? Потеряла счет времени. Из-за еженедельных успокоительных и того, чем меня пичкали каждый день, мысли путались всё сильнее. Лишь сеансы терапии навсегда врезались в память.

Их я никогда не забуду. И однажды, когда выберусь отсюда, они все за это ответят.

— Он говорит, если скоро поправишься, можно будет сыграть свадьбу летом. Разве не чудесно?

Летом? Выходит, я гнию здесь уже минимум полгода. К горлу подкатила тошнота.

— Ты так и будешь молчать? — спросила мать.

Я открыла рот, но оттуда лишь потекла слюна. Из-за препарата слюнные железы работали на пределе. Мерзко, но мне уже давно было не до смущения.

Ни в чем из этого не было моей вины. Я должна была держаться за эту мысль во что бы то ни стало.

— Забери меня... домой, пожалуйста, — пробормотала я непослушными губами.

Мать уставилась на меня.

— Эт-то п-п-плохое место.

Вымотанная попыткой говорить сквозь пелену препаратов, способных свалить слона, я откинулась назад.

Мать покачала головой, по щекам побежали новые слезы.

— Не могу. Тебе еще не стало лучше. Если уйдешь раньше времени, значит, всё это было зря.

Она была так близка к истине, но, казалось, никак не могла преодолеть этот последний барьер на пути к полному пониманию.