А значит, на время мессы она была всецело моей.

Она поднялась по ступеням; в свете свечей ее белая кофта и светлые волосы словно светились.

Я сидел на второй скамье спереди, скрытый от взглядов снизу.

Внизу заиграла музыка — дерьмовая органная запись, — а гул голосов паствы Павла стих. Этот ублюдок даже не был настоящим священником, и как он возомнил, что имеет право вести мессу, оставалось для меня загадкой.

Катарина безошибочно направилась ко мне по грубым доскам пола. Женщина, которая в застиранной старой форме лечебницы выглядела лучше, чем другие в нарядах от кутюр. Ее доброта излучала свет, и она улыбалась мне. Сердце забилось быстрее. Ладони вспотели. Я чувствовал себя нервным школьником, наблюдающим за приближением самой красивой девочки в городе, вот только на этот раз она выбрала меня.

Меня, никчемного грешника. Меня, истинного бродягу.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, опускаясь на скамью рядом.

Я переплел свои пальцы с ее. Эта рука заслуживала лучших украшений, какие только можно купить за деньги. Когда мы выберемся отсюда, я буду баловать своего ангела до безумия.

— Ждал тебя, — ответил я, прижавшись губами к тыльной стороне ее ладони. — Ждал, когда мы останемся вдвоем.

Я приоткрыл рот и легонько провел зубами по ее коже. Нежный укус. Она вздрогнула; щеки вспыхнули, и волна красивого, невинного румянца залила шею. Став знатоком ее тела, я узнал в нем тот же пыльно-розовый оттенок, что и у ее сосков. Я хотел выкрасить спальню в этот тон и видеть его каждый день.

— Что? Отец Лучиано, только не говорите, что вам и правда интересно слушать, что бывший психиатр, потерявший репутацию, думает о Боге? — поддразнила Катарина. Не сводя с меня заинтересованного взгляда, она наблюдала, как мои губы касаются её руки.

Я пожал плечами.

— Что поделать? Похоже, я всё равно отправлюсь в ад, но выслушивать нравоучения от такого человека, как Павол, мне неинтересно… Меня интересует кое-что другое.

Она приподняла бровь.

— Например?

— Ты, — пробормотал я. Эта женщина незаметно завладела всеми моими мыслями, и я стал её добровольным пленником.

Катарина улыбнулась. Едва заметно, словно храня какой-то секрет, а потом облизнула губы.

— Для чего?

Отпустив ее ладонь, я похлопал себя по бедрам.

— Иди сюда, покажу.

Усмешка тронула ее губы; она поднялась лишь для того, чтобы пересесть мне на колени. Я прижал ее к груди и крепко обнял. Это напомнило то утро после заключения сделки, скрепленной кровавым поцелуем, когда Блэквуд вколол ей снотворное с примесью МДМА, заставившее ее отчаянно жаждать прикосновений.

Член затвердел от одного воспоминания о том первом, отчаянном прикосновении. Тогда я твердо решил не поддаваться ее исступленным поискам разрядки, и всё же кончил прямо в гребаные штаны, как подросток.

Она ахнула, когда я толкнулся твердым членом в ее задницу. Ее вес был для меня сладкой пыткой.

Очевидно, она чувствовала то же самое, потому что неуверенно заерзала. Обхватив ее за талию одной рукой, я уткнулся лицом в заднюю часть ее шеи, а другой рукой собрал тяжелые пряди в жгут и потянул голову в сторону. Губы нашли нежную кожу за ухом; я провел по ней сначала ртом, затем языком. Девушка заерзала, потираясь киской о мой стояк сквозь слои одежды. Это заходило слишком далеко. Я был слишком голоден до нее. Одно неверное движение — маска контроля разобьется вдребезги, и я возьму ее прямо здесь, у стены, и мне будет плевать, кто об этом узнает.

— Остановись сейчас же, если не хочешь, чтобы я трахнул тебя в церкви прямо во время мессы, — предупредил я.

Она замерла, а затем нарочито повела бедрами снова. Я сквозь зубы втянул воздух.

— Я не шучу, ангел.

— Ну, я тоже, — отозвалась Катарина, посмотрев на меня через плечо. Ее взгляд затуманился, губы налились розовым от возбуждения. — Я так устала бояться и тревожиться. Хочу почувствовать что-то хорошее. Хочу почувствовать тебя.

На секунду я закрыл глаза; ее слова проникли сквозь мое никчемное тело и врезались прямо в душу.

— Ангел... ты... ты сведешь меня в могилу, и я уйду туда с улыбкой, — прошептал я и просунул ладонь, лежавшую на ее талии, под резинку спортивных штанов.

Трусики были влажными. Моя девочка намокла и отчаянно нуждалась во мне.

Пальцы скользнули под хлопок и, наконец, наткнулись на ее киску — горячую, влажную и мою.

Неторопливо поглаживая щелочку, я смотрел, как она закрывает глаза и тихонько ахает. Я легонько прикусил мочку ее уха.

— Не будь непослушной девочкой в церкви. Будь внимательна, — поддразнил я, погружая в неё палец.

Она всё ещё была тугой, но в этой скользкой хватке было что-то, что говорило мне: она примет меня. Потому что она хочет, чтобы это был я. Она хочет, чтобы я был внутри неё.

Эта мысль почти уничтожила последние остатки моего самоконтроля.

— Снимай нижнюю часть, — прошептал я хрипло. Я расстегнул рясу, расправился с ширинкой и освободил свой пульсирующий член.

Она встала между моих ног и стянула штаны вместе с трусиками. Я обхватил ее красивую задницу, раздвигая половинки, чтобы рассмотреть тугие дырочки.

— Больше не могу ждать ни дня, micetta. Я ждал тебя всю свою жизнь, и я закончил. Ты меня разрушила, — пробормотал я.

Я притянул её обратно к себе на колени, на этот раз лицом ко мне. Взял её лицо в ладони и поцеловал. Она опустилась на меня, её обнажённая киска прижалась к моему красному, налитому члену. Ничего лишнего между нами, наконец-то.

Она скользила по мне вверх-вниз, покрывая меня своими соками, пока я не стал скользким и готовым. Я приподнял бёдра и направил головку своего члена прямо к её входу. Я входил в неё неглубоко: внутрь ее священного лона проникала лишь головка. Моя рука скользнула к её клитору, и я начал медленно, размеренно водить по нему кругами.

Она всхлипнула — тихо и уязвимо, — и я свободной рукой повернул её голову, прижимая её губы к своим.

— Чего ты хочешь, Катарина? — спросил я.

— Я хочу большего, — простонала она в мои губы. — Я хочу всего.

— Не здесь, — прошептал я. На первый раз у меня были грандиозные планы. Мне нужна была моя кровать и уйма свободного времени... дни напролет. Мне нужна была ванна поблизости, чтобы снять боль, и свежее бельё, чтобы устроить её с комфортом, прежде чем я трахну её ещё раз. Мне нужно было время, чтобы так тщательно подогнать её киску под себя, чтобы она поняла: она никогда не сможет принять никого другого. Я должен был заставить ее нуждаться во мне так же отчаянно, как я нуждался в ней.

— Нет, здесь. Я устала от всего остального, — проворчала она, пытаясь насадиться глубже.

— Ах вот как? — От ее недовольного тона в груди зародился смешок.

— Именно так. Я хочу большего, и ты дашь мне это, — безапелляционно заявила она.

Я почувствовал, как ее губы растягиваются в улыбке, скользя по моим.

— Хмм, — промычал я; желание сделать именно это выжигало меня изнутри.

Усилие, с которым я сдерживался, было почти болезненным. Нижняя половина моего члена пульсировала и горела, отчаянно желая оказаться внутри предмета моей одержимости. Моей зависимости. Моего наваждения. Она была всем этим одновременно.

— Думаешь, я просто дам тебе то, чего ты хочешь? У нас нет защиты, ангел. — Я так давно никого не трахал, что даже не носил с собой презервативов, и уж тем более не брал их на дело. Эта часть моей жизни отошла в прошлое, хотя, если честно, она никогда не была мне особенно интересна. Но с уходом молодости жажда мести и поиск достойной смерти затмили всё остальное в моей голове. Даже мое тело подчинилось этому строгому контролю.

— Мне плевать. У меня уже несколько лет не было месячных, — сказала она.

Это заставило меня замереть.

— Не было? Нам придется с этим разобраться, micetta, — произнес я; дыхание коснулось ее лба, а в груди шевельнулось беспокойство. — Когда мы выберемся отсюда, я позабочусь о тебе, ангел. Ты просто должна позволить мне.