От намека на то, что Иван — мой жених, кровь закипела, но я знала, что лучше не сопротивляться. Нужно было ждать, выжидать время, искать подходящий момент. Иначе мать поплатится за это, или меня обколют до такой степени, что я выпаду из реальности месяца на три.

Поэтому я кивнула. Кивнула так, словно выйти замуж за Ивана было пределом моих мечтаний. Словно это было единственное, что имело значение.

— У тебя появлялись еще какие-нибудь... похотливые мысли? — Бенедикт постарался придать голосу безразличие, но запинка выдала его с головой.

Я поспешно покачала головой. Пальцы снова задрожали, и я спрятала руки под бедра.

— Нет? Мне трудно в это поверить, учитывая то поведение, которое привело тебя к нам.

Я снова покачала головой.

— Я больше не думаю о таком.

Отец Бенедикт долго наблюдал за мной, прежде чем подняться.

— Об этом судить мне, — сказал он и подошел ко мне со спины.

Я смотрела в окно за его столом, сосредоточившись на колючих ветвях замерзшей вишни.

Бенедикт прислонился к моей спине, упираясь пахом мне в затылок, и его руки коснулись моих волос. Я выудила из-под одежды тонкую цепочку, которую носила на шее, и сжала крошечный крестик, вдавливая его в подушечку большого пальца.

— Чтобы очистить грешника, хороший человек должен сам вырвать грех своими руками, — пробормотал он.

Я не сводила глаз с ветки. Она была мертвой. Увядшей.

Нет, — не согласился голос в голове. — Она просто спит. Скоро она проснется и станет еще прекраснее, чем была.

Я потеряла счет времени, пока он стоял позади меня. Я не вслушивалась в звуки, которые он издавал. Он только трогал мои волосы. Мыслями я была там, снаружи, на той спящей ветке. Оттуда я смогла бы заглянуть за забор. Я была в этом уверена. Я представляла, что найду там. Однажды я пройду через эти ворота и выйду на дорогу. Дойду до города и найду маму. Я крепко обниму ее, и этот кошмар закончится.

А пока я знала, что лучше не протестовать. Иначе это продлится еще дольше.

Со вздохом Бенедикт отстранился, тяжело прошагал к окну, повозился там с маленьким бумажным стаканчиком и вернулся ко мне.

— Вот. Выпей это. Новая доза; посмотрим, поможет ли.

Я машинально потянулась за таблетками, но тишину разорвал пронзительный визг. Казалось, будто само здание закричало. Я закрыла уши руками; в виски тут же ударила головная боль.

— Это пожарная сигнализация, опять какой-то идиот ее включил, — выругался отец Бенедикт. — Выпей лекарство, не забудь.

Я кивнула, как раз когда дверь открылась, и сестра Вера жестом велела мне выходить.

Я последовала за толпой в коридоре вниз по пожарной лестнице. Из открытой двери внизу задувал холодный ветер. Двор был покрыт снегом. Институт находился на окраине Турина, у подножия Итальянских Альп, и снег здесь часто лежал вплоть до Пасхи.

Я поплелась по снегу, чувствуя, как ледяная слякоть пропитывает носки. На мне были только сандалии — так себе защита от суровой погоды. Остальные пациенты бесцельно бродили по улице, их дыхание замерзало облачками горячего пара над головами. Я сильно дрожала на ветру и юркнула в нишу, чтобы спрятаться от него. Старое, расползшееся во все стороны здание лечебницы в одном месте примыкало к часовне, расположенной на территории «Святой Обители», образуя небольшой закуток. Я не могла вспомнить, как узнала о нем. Это воспоминание затерялось в прошлом, за которое я никак не могла ухватиться. Я поспешила туда, добралась до стены и проскользнула за нее, прежде чем кто-нибудь из монахинь успел бы меня окликнуть и заставить стоять вместе со всеми на пронизывающем ветру.

В спешке, спасаясь от порывов ветра, я задела стену стаканчиком с лекарством, и он выскользнул из пальцев. Таблетки упали в слякоть, быстро растворяясь в ледяной луже. Исчезли.

Ой, какая жалость.

Я вмяла таблетки в тающий снег и прислонилась к стене в укрытии. У меня получилось; я смогла избежать приема лекарств два дня подряд. К завтрашнему дню голова прояснится еще больше. Мне нужно было пропускать таблетки при любой возможности, иначе я боялась полностью потерять себя.

В углу пряталась металлическая миска, которую я тайком вынесла на улицу для кота, живущего на территории. Полосатый, ласково прозванный Грейви, услышал, как я стучу миской по камням, и, мяукая, спустился с дерева, куда забрался, напуганный воем пожарной сигнализации.

— Иди сюда, мальчик, мой маленький бродяжка. В этот раз я принесла тебе бекон. — Достав из кармана жирное, засохшее мясо, я критически его осмотрела. Выглядело оно не лучшим образом, но, судя по тому, как Грейви терся о мои ноги, ему было плевать. Он бросился к миске как раз в тот момент, когда тихий скрежещущий звук заставил меня подскочить. Сюда никто не заходил, кроме меня. До этого момента, по-видимому.

На другой стороне ниши, спиной ко мне, стоял мужчина.

Он был одет в черную сутану, как и все остальные священнослужители, посвящавшие свое время пациентам «Святой Обители». Он стоял как-то странно: опираясь одной рукой о стену перед собой, а вторую держа где-то спереди. Рука, которой он опирался на стену, лениво потянулась к лицу, и над его головой поднялось облачко дыма. Он курил, но в том, как он стоял, расставив ноги, было что-то необычное. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно он делает.

Отливает.

Священник мочился… прямо на стену часовни. Курил и справлял нужду на святой земле.

Я замерла, не сводя с него глаз. Никогда прежде не видела ничего подобного. В этом было что-то животное. Шокирующее, безусловно. Тревожное. Священник осквернял святую землю. Дым поднимался вокруг его головы, смешиваясь с паром, и от этого зрелище казалось ещё более зловещим. Он глухо, по-мужски хмыкнул, мочась на кирпичную стену часовни. По телу расползлась неловкость. Я смотрела, как дернулась его спина, когда он закончил и запахнул рясу. Затем он резко развернулся, сделал несколько шагов от дымящегося снега и, с удовлетворенным вздохом, прислонился к стене.

Он расслабленно опирался на кирпичную кладку, не заботясь о том, что снег мочит его черную сутану. У него был поразительный профиль. А сам мужчина был высокий и невероятно широкоплечий. Он спокойно курил, не обращая никакого внимания на пронзительный вой пожарной сигнализации над головой. Задрав чёрный рукав, он почесал предплечье, открывая тёмные татуировки, густо покрывавшие кожу. Кажется, одна была и на шее.

Татуировка на руке пугала. Лицо без глаз — лишь глубокие, темные провалы. Казалось, они смотрят прямо на меня.

Он совершенно не походил на священников, которых я встречала раньше. От него исходила аура насилия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Он не просто носил ее — он и был этой аурой. Мрачный, с длинными вразлет бровями, такими же черными, как и его волосы. Густая щетина покрывала нижнюю половину лица, подчеркивая сильную челюсть и жесткие линии точеных скул. Тёмные глаза были удивительно выразительными. Тёплые, цвета сепии, они казались такими глубокими, что, задержи на них взгляд чуть дольше, и утянут тебя за собой.

Пока остальной персонал лечебницы метался по двору позади нас, пытаясь успокоить пациентов, этот мужчина курил, прислонившись к стене, всем своим видом показывая, что ему будет абсолютно плевать, если всё здание сгорит дотла.

Снег кружился, затягивая небо белой пеленой. Пожарная сигнализация надрывалась, а мужчина с татуировками в рясе священника повернулся в мою сторону, стряхивая пепел сигареты на заснеженную землю.

На секунду, когда наши глаза встретились, его взгляд показался черным как ночь.

Демон. Дьявол. Он наконец пришел за тобой.

— Тс-с, не будь грубой, — пробормотала я.

Мужчина замер и смерил меня взглядом.

Он склонил голову набок; его глаза неспешно скользнули от моей макушки до самых пят в медленном, лениво изучая.

Сигнализация над головами наконец-то смолкла, и внезапная тишина оглушила, словно крик.

— Так, все возвращаемся внутрь!