Татьяна наморщила свой маленький носик-пуговку.

— Зеленый? — предположила она.

— Давай проверим? — сказала я, наблюдая, как ее пухлые шестилетние пальчики с готовностью обхватили кисточку. Она макнула кончик в обе краски, а затем аккуратно размазала их по последнему чистому уголку страницы в моем блокноте.

Девочка ахнула.

— Фиолетовый! — В ее голосе звучал такой восторг, что я невольно улыбнулась.

— Да, фиолетовый. А зеленый получается из желтого и синего. Хочешь попробовать?

Она закусила губу и кивнула.

— Но здесь больше не осталось бумаги.

Пожав плечами, я потянулась к своему дневнику и вырвала еще одну страницу. Да, это была моя самая ценная вещь, а достать дневники в «Святой Обители» было непросто, но Татьяна заслуживала рисовать столько, сколько ей захочется.

— Вот, давай теперь возьмем этот. Закончим рисунок «Святой Обители».

«Святая Обитель». Дом. Ад.

Татьяна улыбнулась и кивнула, радостно принимаясь за новые цвета. Я откинулась на спинку стула и окинула взглядом комнату отдыха. Было утро, и общее пространство заполняли привычные лица. Медсестры, снующие туда-сюда, санитары, следящие, чтобы никто не создавал проблем. Изредка мелькали монахини, их строгие черные рясы казались мрачными на фоне буйства красок медицинской формы.

Доктор Блэквуд, местный врач, разговаривал с сестрой Верой, старшей монахиней, в дверях столовой. Их взгляды скользнули в мою сторону, и я отвернулась.

— А кто такая Мира?

Голос Татьяны вырвал меня из задумчивости.

— Кто? — переспросила я.

Девочка смотрела на дневник, лежащий открытым на столе передо мной.

— Ми-ра, — медленно прочитала она по слогам. — Мира.

Я опустила взгляд.

Мира

Это имя было написано витиеватым курсивом в моем дневнике, снова и снова.

— Я не знаю. — Я вздохнула. — Наверное, просто красивое имя.

Я должна была знать ответ. Он вертелся на кончике языка, но я никак не могла за него ухватиться. В последнее время так было почти со всем.

Татьяна хихикнула.

— Ты опять что-то забыла?

— Кажется, да! — Я улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой.

— Ты вечно всё забываешь.

— Ты же помнишь, что я тебе говорила. Мой мозг любит притворяться куском швейцарского сыра... он весь в дырках!

Татьяна весело рассмеялась, а затем застенчиво опустила глаза на свой рисунок.

— Можно посмотреть? — спросила я.

Она отложила кисточку. Занятия с Татьяной здесь, в «Святой Обители», были лучшей частью моих дней. Это было единственное, чего я ждала.

Татьяна пододвинула рисунок ко мне. Она изобразила «Святую Обитель» Она длинным прямоугольным зданием с остроконечной крышей. Над этим по-детски готичным строением возвышались башенки. Вокруг раскинулась зелёная территория, а дальше шла чёрная линия. Ограждение по периметру.

— А что там, за забором? — подсказала я. — Мир не заканчивается за воротами «Святой Обители». — Я мягко ей улыбнулась.

Она медленно моргнула.

— А какой он?

Я повернулась и посмотрела в окно на двор. За ночь выпал снег, и всё вокруг стало белым. Но черный забор по-прежнему был виден, удерживая границы нашего мира. Я попыталась представить, что там, снаружи. Попыталась вообразить, каково это — выйти за ворота. Что бы я там увидела?

Я начинаю забывать.

Я снова повернулась к Татьяне с ее милым, невинным любопытством и пожала плечами.

— Он прекраснее, чем ты можешь себе представить. Однажды ты его увидишь. — Я накрыла ее ладошку своей. — Однажды он весь будет твоим.

Следовать расписанию в «Святой Обители» было несложно. Завтрак и зарядка в спортзале, затем групповая терапия. После обеда — индивидуальная терапия для одних и свободное время для других. С тех пор как я попала сюда, я смастерила больше дурацких поделок, чем кто-либо должен был сделать за всю жизнь.

О, так ты и правда помнишь вчерашний день?

Не особо, — мысленно огрызнулась я в ответ на голос в голове.

Выходит, я совсем не помнила, как вчера занималась поделками, но, сидя за длинным столом в комнате отдыха и изображая интерес к тому, как накручиваю пушистую проволоку на палочки от мороженого, я отчётливо чувствовала одно: меня от этого уже тошнит. И всё же сегодня я казалась себе на удивление вменяемой и менее уставшей, чем обычно. Это означало, что вчера мне каким-то образом удалось избежать приема лекарств. Эффекту требовалось около трех дней, чтобы полностью выветриться. Я уже и не помнила, когда в последний раз мне удавалось продержаться так долго. Это могло быть на прошлой неделе или в прошлом году.

— Катарина Дмитрова. — Сестра Вера застыла в дверном проёме, как ворона: вся в чёрном облачении, с острым носом. — Отец Бенедикт ждёт тебя.

Я крепче сжала палочку от эскимо в руке и, прежде чем успела осознать, сломала ее пополам. Упс, час работы коту под хвост.

— Катарина, не заставляй святого отца ждать, — рявкнула монахиня, и ее напускное сочувствие испарилось как дым.

Я встала, бросив обе половинки палочки на стол. Последовав за сестрой Верой в сторону личных кабинетов, где проводило время руководство больницы, я обнаружила, что у меня дрожат руки.

Озадаченно прищурившись, уставилась на них.

Я не могла их унять.

Трусиха. Голос в голове звучал насмешливо и в то же время грустно.

— Трусиха, — повторила я. Неужели это страх заставлял мои руки дрожать?

— Чего тебе бояться? — спросила монахиня, идущая впереди. — Ты должна благодарить Бога за то, что попала сюда и можешь получить помощь от таких людей, как отец Бенедикт. Его сердце настолько искреннее и чистое, что он не брезгует лечить даже самых опустившихся, грязных грешников. — Она метнула в меня взгляд, ясно давая понять, что имеет в виду именно меня.

Я просто шла за ней, ничего не отвечая. В конце концов, в голове всё еще стоял туман, и он не рассеется еще долго... если только я не приму таблетки, и тогда всё начнется по новой.

Монахиня провела меня в кабинет отца Бенедикта, несмотря на мои трясущиеся руки, и закрыла за мной дверь.

— Катарина. Садись. — Отец Бенедикт смотрел на меня с другого конца комнаты.

Я медленно подошла к его столу и опустилась в кресло напротив. Кожа тихо скрипнула, и я поняла, что уже была здесь. Я не всегда могла вспомнить конкретные вещи, но иногда детали были кристально ясными. И по тому, как знакомо прозвучал этот скрип, я была готова поспорить, что сидела в этом кресле уже много раз.

— Как поживаешь? — спросил отец Бенедикт.

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, нормально. В общем, всё так же.

Священник вздохнул.

— Ты хоть немного приблизилась к пониманию того, чье имя пишешь у себя на стене?

— Иван Маркович, — покорно повторила я и покачала головой. — Я просто не могу понять.

Отец Бенедикт снова вздохнул, словно я была самым разочаровывающим случаем сумасшествия в его практике. Имя, написанное у меня на стене, я бы не забыла никогда, что бы они мне ни давали. Никогда. Ни за что. Но это был очередной тест Бенедикта — проверить, принимаю ли я лекарства. И правильный ответ здесь был только один.

— Расскажи, что ты помнишь, — подсказал он.

Поколебавшись, я рассказала ему о маме. Ее я буду помнить всегда. Ее и ту маленькую квартирку, в которой мы жили после того, как уехали из Болгарии и оказались в Италии. В моей памяти это было ясно как день. Запах потрескивающей крошечной дровяной печи, вкус черного чая, ощущение колючего жесткого пледа на тесном диванчике в гостиной.

Отец Бенедикт кивал, пока я говорила, но меня не покидало чувство, что на самом деле он не слушает.

— Извините, я уже рассказывала вам это раньше? — внезапно смутившись, спросила я.

— Лишь каждый день. — Он выдавил скупую улыбку. — Но не переживай. Наша терапия — процесс не быстрый. На это нужно время, и я твердо намерен помочь тебе поправиться, чтобы ты смогла вернуться домой к матери и жениху.