— Этого достаточно, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Для меня — нет. Я должен или соглашаться, или не соглашаться. Понимать без позиции — это не моё.

— Это честно, — сказал я.

Он смотрел на воду.

— Вы странный человек, Ларин.

— Мне уже говорили.

— Вы не такой, каким кажетесь.

— Каким я кажусь?

— Красноармейцем первого года службы из Воронежа с семью классами образования, — сказал он. — Таким вы не кажетесь совсем.

— А каким кажусь?

Он думал.

— Человеком, который уже всё видел, — сказал он наконец. — Всё — и всё равно делает своё дело. Такое бывает у очень старых солдат или у очень необычных людей.

Молчание.

— Я буду за вами наблюдать, — сказал он. — Не как особист — не бойтесь. Просто наблюдать.

— Я знаю, — сказал я.

— И если найду объяснение — скажу вам.

— Интересно будет услышать, — сказал я искренне.

Он встал, пошёл в лагерь. Потом остановился, обернулся.

— Ларин.

— Да.

— Те двое немцев. Которых вы привели живыми.

— И?

— Я разговаривал с одним из них, — сказал Зуев. — Ганс Меллер. Он показал мне фотографию жены и ребёнка.

Я смотрел на него.

— Зачем он вам это показал?

— Я спросил, есть ли у него семья, — сказал Зуев просто. — Он показал.

— И?

— Ребёнку три года. Девочка. Зовут Эрика.

Я молчал.

— Я не знаю, зачем вам это говорю, — сказал Зуев. — Просто говорю.

Он ушёл.

Я сидел у ручья и думал о девочке по имени Эрика. Три года. Отец в плену в белорусском лесу. Мать в Дрездене — или где он там говорил, Меллер.

Я знал, что будет с Дрезденом. Знал это так же точно, как знал, что будет с Минском и Киевом и Берлином. Дрезден будет в феврале сорок пятого. Огонь, который сделает то, что делает огонь.

Девочке Эрике к тому времени будет семь лет.

Я встал, убрал схему в планшет — Капустин отдал мне свой планшет после того, как у меня появилась тетрадь и схемы.

Зуев наблюдал за мной. Это было неудобно, но не опасно — пока. Он был честным человеком, а честные люди предсказуемы. Он скажет, что думает, прямо в лицо, и это всегда лучше, чем человек, который думает одно, а говорит другое.

С Зуевым можно было работать.

Я вернулся в лагерь, лёг на еловые ветки, закрыл глаза.

Завтра — гать через болото. Послезавтра — засада у второго моста. Потом — смена места базирования.

Работы хватало.

Гать строили весь день.

Зуев показал место — он не соврал: тропа вдоль болота была именно там, где он говорил, и место для гати оказалось единственно возможным: узкое, метров восемь, дно относительно твёрдое под полуметром воды. Дальше в обе стороны — топь, в которой человек уходил по пояс с первого шага.

Я разделил людей на три группы.

Первая — рубит жерди: в лесу рядом молодой ельник, стволы ровные, сантиметров десять в диаметре. Таких нужно много — я прикинул, восемь метров ширины, жерди поперёк через каждые тридцать сантиметров, два слоя. Около шестидесяти жердей.

Вторая — укладывает: входить в болото, держать жердь горизонтально, опускать, крепить к соседней проволокой — у нас была проволока с трофейного мотоцикла.

Третья — охрана периметра: Огурцов с четырьмя людьми, ходят по кругу, смотрят. Если немцы — уходим немедленно, гать бросаем.

Капустин руководил первой группой. Зуев попросился во вторую — войти в болото и укладывать жерди. Я посмотрел на него.

— Вы в болоте бывали?

— Нет, — сказал он.

— Тогда сначала посмотрите как, потом войдёте.

Он смотрел ровно.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но посмотрите сначала.

Он посмотрел. Потом вошёл — осторожно, нащупывая дно. Болото приняло его по колено, потом по бедро, потом стабилизировалось. Он нашёл твёрдое дно, выровнялся, принял жердь.

Работал хорошо — без жалоб, без лишних движений.

Я входил сам — контролировал укладку. Вода тёмная, торфяная, холодная даже в июне. Запах особый: болотный, густой, живой. Я укладывал жерди рядом с Зуевым, мы работали молча — молчание было рабочим, хорошим.

Через час он сказал:

— Вы знаете, как строить гати.

— Знаю.

— Откуда?

— Читал.

Он помолчал.

— Вы очень много читали.

— Очень, — согласился я.

Больше он не спрашивал.

Харченко, который рубил жерди на берегу, работал молча и быстро — топор у него ходил ровно, без лишних движений, как у человека, который делал это тысячу раз. Я смотрел на него краем глаза и думал: вот кто никогда не удивляет в плохую сторону. Молчит, делает, несёт. Пулемёт, жерди, всё равно — лишь бы дело.

Гать закончили к вечеру.

Восемь метров — ровные, крепкие, держали человека с грузом без прогиба. Я прошёл по ней туда и обратно, попрыгал в середине. Нормально.

Капустин прошёл следом.

— Держит.

— Держит, — согласился я.

— Продержится сколько?

— Недели две, если не трогать. Потом жерди начнут гнить. Но нам нужна неделя — не больше.

Он смотрел на гать. Болото за ней уходило в лесной сумрак — тихое, чёрное, неподвижное.

— Это запасной выход, — сказал он.

— Да. Если немцы придут с востока или с юга — уходим через болото. Они сюда не пойдут — не знают, что есть гать.

— А если найдут?

— Тогда уходим быстро, — сказал я. — Поэтому каждый должен знать дорогу к гати. Сегодня ночью — проведём людей, пусть запомнят.

Капустин кивнул.

Мы провели всех — в темноте, по одному, пешим маршем от лагеря до болота, по гати, обратно. Тридцать минут туда-обратно. Люди шли молча, щупали ногами гать, запоминали повороты.

Зуев шёл наравне со всеми. На гати не колебался — прошёл уверенно.

Засада на второй день.

Мост через болотный ручей — не тот, у реки, новый. Деревянный, старый, доски просевшие. Дорога к нему шла через небольшой пригорок — это хорошо: машина тормозит на спуске, скорость минимальная.

Я выставил людей с вечера. Не ждать утра — у немцев ночные колонны тоже ходили, пусть реже.

Ждали до четырёх утра.

В четыре — один грузовик. Я уже хотел пропустить — мало что один грузовик, так ещё и не видно, что везёт. Но потом я услышал звук двигателя — надрывный, тяжёлый. Гружёный. И увидел, что он идёт с эскортом — мотоцикл впереди, один.

Мотоцикл — сначала.

Я подождал, пока мотоцикл войдёт на мост. Мост гремел, пулемётчик в коляске смотрел вперёд.

— Харченко, — сказал я тихо.

Харченко лежал с пулемётом метрах в сорока впереди, поперёк дороги — в кустах, ствол выглядывал.

Он выстрелил очередью.

Мотоцикл встал поперёк моста — хорошо. Грузовик затормозил. Из кабины выскочил водитель — побежал назад. Я выстрелил из MP-38, водитель упал.

Справа — Деревянко и Фомин, по правому борту. Слева — Петров и Боков, по левому. Из кузова выпрыгнули трое — охрана.

Один залёг в кювет, стал стрелять — беспорядочно, в темноту, не видит нас. Второй побежал в лес справа. Третий поднял руки.

— Деревянко! — крикнул я. — Правый лес!

Деревянко пошёл — осторожно, вдоль края кустов. Через минуту — один выстрел. Потом тишина.

Тот, что в кювете, всё ещё стрелял. Я обошёл сзади — по канаве, метров тридцать, холодная вода по щиколотку. Вышел за его спиной.

— Hände hoch, — сказал я.

Он дёрнулся — обернулся, автомат в руках.

Я выстрелил первым.

Третий — тот, что поднял руки — стоял посреди дороги, руки вверх, смотрел на меня. Молодой совсем, лет девятнадцати — в темноте я разглядел лицо, когда подошёл ближе. Почти ровесник Петрова Коли. У него тряслись руки, и он, кажется, сам этого не замечал.

— Не стреляйте, — сказал он по-немецки.

— Не буду, — ответил я по-немецки. — Отойди к обочине. Сядь.

Он сел.

В кузове грузовика — ящики. Я вскрыл первый: противотанковые мины, немецкие, Tellermine 35. Хорошая вещь — тяжёлая, надёжная, срабатывает от давления. Восемь штук в ящике, четыре ящика.