– Серёж.

– Да.

– Кочевать – это лучше, чем стоять.

– Почему?

– Потому что когда стоишь – обрастаешь корнями. Когда кочуешь – чувствуешь, где земля живая.

– Это твоя деревенская мудрость?

– Это моя кочевая мудрость, – поправил Огурцов. – Я в деревне всю жизнь стоял. Сейчас – два года кочую. Понравилось.

– Понравилось?

– Понравилось.

Я смотрел на него.

– Ты раньше говорил – корова ждёт.

– Корова ждёт. Я к ней вернусь.

– А кочевание – что?

– Кочевание – пока не вернулся к ней. Это переходное.

Я кивнул. Огурцов умел совмещать вещи, которые казались несовместимыми. Любить корову и любить кочевание. Тосковать по дому и быть счастливым в дороге. Это была его внутренняя двойственность, без которой он не был бы Огурцовым.

– Сёма.

– Да.

– Поехали к Каратаеву.

– Поехали.

Шофёр завёл машину. Мы выехали из Бороздино, на дорогу, которая вела на восток – к Воронежу, к новой дивизии, к новому месту работы.

Десять месяцев до мая сорок четвёртого.

В кармане у меня была записная книжка с двумя именами – Сереброва и Сергеева – и адресом, по которому я должен был писать раз в месяц.

В тетради – сто девяносто семь имён. В голове – план.

Я подумал: вот ещё одна точка отсчёта. Я начинал с июня сорок первого – один, в чужой одежде, в чужой жизни. Я заканчивал – нет, не заканчивал, продолжал – в апреле сорок третьего: майор, с Огурцовым рядом, со связями наверху, с методом, который уже не мой, и с десятью месяцами впереди.

Эти два года были – школой. Не моей – общей. В ней я был и ученик, и учитель одновременно.

Школа продолжалась. Просто – в другом классе.

Машина шла по апрельской дороге. Огурцов смотрел в окно. Я – тоже.

Хватит думать. Время – работать.

Я закрыл книжку. Положил во внутренний карман.

Дорога стелилась под колёса.

Десять месяцев.

Хватит.

В двадцать второй стрелковой я работал шесть недель.

Шесть, не полтора месяца – Серебров написал «полтора месяца», но я задержался ещё на десять дней по просьбе Каратаева. Каратаев – генерал‑майор, лет сорока пяти, лысоватый, с крепкими руками землекопа – оказался похожим на Шмыгалёва меньше, чем я ожидал. У него была другая школа. Шмыгалёв – штабной, аккуратный, ведущий блокнот. Каратаев – окопный, импровизирующий, с записями только на отдельных бумажках, которые он терял через день.

При первой встрече он посмотрел на меня без восторга.

– Майор Ларин.

– Так точно.

– Я слышал про вас.

– Что?

– Что вы – методист.

Я молчал. «Методист» в его устах звучал как ругательство. Это было ясно по интонации.

– Я в методах не особенно, – продолжил Каратаев. – Я в людях. Если человек знает дело – у него получается без методов.

– Согласен.

Каратаев посмотрел.

– Согласны?

– Согласен. Метод – это попытка передать то, что у одних получается, другим, у которых пока не получается. Если у всех получается – метод не нужен. Если есть те, у кого не получается – метод полезен.

Каратаев подумал.

– У меня в дивизии есть те, у кого не получается. Это правда. Я списываю на молодость и неопытность.

– Списать можно. Можно и научить.

– Как?

– Через них самих. Не лекциями. Я расскажу – на месте, если хотите.

Каратаев помолчал.

– Хочу, – сказал он наконец. – Покажите.

– На каком батальоне?

– На том, который меньше всего получается.

– Кто?

– Третий батальон второго полка. Командир – капитан Жуков. Молодой, в звании полгода, людей сорок процентов потерял в марте.

– Покажите дорогу.

Каратаев усмехнулся.

– Дорогу – покажу. Ехать со мной – недалеко.

Мы поехали.

Жукова я нашёл в его батальоне у леса. Он был, как сказал Каратаев, молодой – лет двадцати пяти, уставший, с глазами человека, который не спит толком уже полгода. Я его узнал с первого взгляда – это был тип командира, на котором в марте у меня сломался Ольшанский. Ровный, без блеска, перегруженный.

Я с ним разговаривал три часа. Не учил – слушал. Жуков рассказывал мне про свой батальон, про потери в марте, про то, что у него осталось от прежнего состава, про то, что пришло на пополнение.

К концу разговора я понял главное: у Жукова не было проблемы с тактикой. У него была проблема с тем, что некому передать его собственные мысли. Он сам думал – но не имел вокруг себя тех, кто слушал. Сержанты у него были новые, ротные – двое из трёх назначены недавно, после марта.

– Жуков.

– Да.

– Вам не методика нужна. Вам нужны сержанты.

– У меня они есть.

– Они новые. Они не знают, как с вами думать вместе. Это не их вина.

– А чья?

– Это просто факт. У них не было времени.

– Что делать?

– Дать время.

– У нас фронт.

– Дать время в виде пяти минут вечером. Каждый день. Собирать сержантов после ужина и обсуждать день. Не приказы, а – что было, что не получилось, как думали бы в следующий раз. Это пять минут. Не больше.

Жуков думал.

– Это просто.

– Это просто.

– И – работает?

– Работает. Я делал это сам, два года.

Жуков посмотрел на меня.

– С кем?

– С теми, кто был рядом.

– Где они сейчас?

– Один – мой батальон, теперь майор и комбат. Один – старший лейтенант, командует ротой. Один – старший сержант, со мной.

– Все живые?

– Все.

Жуков подумал.

– Это много за два года.

– Это много.

– Я попробую.

– Не «попробую». Делайте каждый день. Через две недели увидите.

– Хорошо.

Я вернулся к Каратаеву вечером. Каратаев слушал.

– Это всё, что вы у него сказали? – спросил он.

– Всё.

– Я ждал чего‑то более… методического.

– Метод – это не схема. Это – точка опоры для конкретного человека. Жукову нужны сержанты. Не схема узловой обороны. Я мог бы рассказать ему про схему, и он бы кивал – но не применил бы. Я сказал ему то, что он применит.

Каратаев смотрел.

– Майор, – сказал он. – Я начал понимать, почему про вас говорят.

– Что говорят?

– Что вы видите конкретного человека.

– Я просто слушаю.

– Это и есть «видеть».

Каратаев налил два стакана чая. Подвинул мне.

– Майор. Я с вами буду работать.

– Спасибо.

– Не за что.

Это было – начало.

В дивизии Каратаева я провёл четыре недели.

Работа шла по тому же шаблону, что в Бекетовке – по полкам, по командирам, по конкретным проблемам. Только теперь я делал это быстрее. У меня был опыт – я знал, на что смотреть, что спрашивать, где оставлять без вмешательства. Бекетовка ушла на четыре месяца. Здесь – четыре недели хватило, чтобы три полка двадцать второй дивизии встали на правильные рельсы.

Огурцов всё это время был при мне. Он быстро освоился в новой дивизии – Каратаев его принял хорошо, дал ему свободу перемещаться по штабу. Огурцов нашёл у Каратаева «своего» старшину – молчаливого пожилого Кравцова, и они курили вместе, как когда‑то с Нечаевым.

Я писал письма каждые две недели. Малинину – про текущую работу. Сереброву – про то, что замечал общего. Дёмину – про себя, кратко. Шмыгалёву – раз в месяц, общий отчёт.

Малинин отвечал быстро. Серебров – реже, но точнее.

В одном из писем Сереброва, в начале июня, было написано:

«Майор. Доклад принят. Хочу, чтобы вы знали: ваши наблюдения по дивизии Каратаева вошли в обзор для оперативного управления. Это не публикация, не приказ – просто внутренний обзор. Но он дошёл до Антонова. Никаких последствий для вас от этого нет. Просто – для информации.»

Антонов. Я знал эту фамилию по той жизни – генерал армии, заместитель начальника Генерального штаба, один из главных оперативных умов всей войны. Серебров впервые упомянул его без объяснения, как имя, которое я должен был узнать сам.