Я кивнул.

– Дед. – Что. – В тех, которые шли, – были живые. – Были. Я видел потом некоторых, уже после войны пришли в деревню, искали места, где были. Двое нашли.

Двое нашли. Из тех многих, которые через пущу шли в июле сорок первого, двое вернулись искать.

Я не сказал деду, что мы тоже из тех.

– Спасибо, отец. – Не за что.

Мы поехали дальше.

К ночи доехали до первой дивизии из нового списка.

Это была семьдесят первая стрелковая, которую я знал ещё по Курску – Бобылёв, командующий тогда. Бобылёв теперь командовал корпусом, дивизией командовал полковник Стешенко, которого я не знал.

Стешенко принял нас уже вечером, уставший. Дивизия шла в преследовании четвёртый день, темп высокий, люди на ногах.

– Подполковник. – Стешенко. – Мы на ходу. Если хотите что‑то смотреть – завтра утром. – Одно сейчас. – Слушаю. – Стыки с соседями. – Справа – нормально. Слева – потеряли связь вчера вечером, восстановили к утру. – Что случилось. – Связной погиб. Его замену не успели сориентировать.

Я достал блокнот. Записал.

– Стешенко. – Да. – Эта же ошибка была у второй дивизии под Оршей на третий день. Малинин выпустил инструкцию. – Я инструкцию получил. Вчера не успел внедрить. – Завтра внедрите? – Завтра. – Тогда – до завтра. – Хорошо.

Огурцов уже нашёл нам место ночевать – у штабного старшины, в сарае при школе. Чисто, сухо, сено.

Я лёг. Долго не спал.

Думал о деде из деревни. Двое из тех многих вернулись. И мы с Огурцовым вернулись – хотя и иначе, на машине, в форме, а не пешком по лесу.

Думал о Капустине у раздвоенной ели.

Думал о том, что в тетради – шестьсот имён, и среди них есть и те, кто шёл через пущу в сорок первом. Я их не знаю – я записывал тех, кого видел. Но они там тоже были.

Через какое‑то время Огурцов, который уже, казалось, спал, вдруг сказал: – Серёж. – Я. – Ты думаешь о пуще. – Да. – Я тоже.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Что ты думаешь. – Думаю, что мы замкнули круг. – В каком смысле. – В том, что откуда начали – туда вернулись. Это закрыто теперь. – Закрыто? – Закрыто. Дальше – новое.

Я думал.

– Сёма. – Я. – Что – новое. – Польша. Германия. Берлин. – И дальше. – Дальше – не знаю. Это после войны.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Правильно, что мы заехали. – Правильно. – Спокойной ночи. – Спокойной.

На следующий день я работал с семьдесят первой.

Стешенко оказался хорошим командиром – собранным, прямым, без лишних слов. Проблема была одна: инструкция по связным группам внедрена не была, потому что в дивизии не было человека, ответственного за её внедрение. Это была системная дыра, которую я видел ещё у Конева.

Я предложил простое решение: в каждом полку назначить одного офицера ответственным за стыковую координацию. Не новая должность – дополнительная функция к существующей. Этот человек отвечает за всё, что касается соседей: связь, разграничительные линии, смена связных.

Стешенко выслушал.

– Это логично. Почему раньше так не делали. – Делали в некоторых дивизиях. Не везде. Пока не будет приказа сверху – останется инициативой. – Вы напишете Малинину. – Напишу. – Хорошо.

К вечеру я написал Малинину короткую записку. Малинин ответил на следующий день: «принято, оформляем приказ по фронту».

Это был второй случай за операцию, когда моё наблюдение из одной дивизии уходило на весь фронт. Я привыкал к этой скорости медленно – она была другой по природе, чем работа с одним командиром.

Огурцов вечером сказал: – Серёж. – Я. – Ты сегодня написал записку. – Написал. – И она пошла по всему фронту. – Пошла. – Это – та самая школа, о которой ты говорил три года. – Не совсем. – Почему не совсем. – В школе учат думать. Здесь я исправляю конкретные ошибки. Это ближе к ремонту, чем к обучению. – Ремонт – тоже важно. – Важно. Но другое. – Обучение будет после войны. – Возможно.

Огурцов помолчал.

– Малинин просил тебя написать книгу. – Помню. – Ты сказал – попробую. – Сказал. – Это и будет обучение. Когда напишешь. – Возможно. – Не возможно. Точно. Я читал твои записки – те, что ты диктовал иногда вслух. Это уже книга, только не собрана. – Ты читал мои записки? – Слышал. Я рядом сидел.

Я смотрел на него.

– Сёма. – Я. – Ты за три года собрал книгу в голове. – Не книгу. Я просто слушал. – Это одно и то же.

Огурцов пожал плечами. Может, соглашался, может, нет. По нему было не понять.

Мы прошли за июль девять дивизий.

Это было меньше, чем пятнадцать за три недели до Багратиона. Но преследование – другой режим. Дивизии на ходу, стоп в одном месте редкий. Работа стала мобильной: приехал, поговорил с командиром на ходу, часто прямо у машины над картой на капоте, уехал.

К концу июля фронт вышел к Висле.

Варшава была за рекой.

Это была граница чего‑то нового. За Вислой – уже не Советский Союз, уже не его территория. Там – Польша, которая ждала нас и не ждала одновременно. Сложная история, которую я знал из той жизни и не мог говорить вслух.

Огурцов у реки постоял, посмотрел на другой берег.

– Серёж. – Я. – Это уже не наше. – Не наше. – Надо идти туда? – Надо. – Почему. – Потому что Берлин за ней. – Берлин – это наше? – Берлин – это конец.

Огурцов подумал.

– Ясно.

Он отвернулся от реки.

– Серёж. – Я. – Я в Польше ни разу не был. – И я. – В той жизни тоже? – В той – был. Однажды. – Как там. – Красивая страна.

Огурцов кивнул.

– Тогда поедем посмотрим.

Мы поехали к машине. Дубов ждал. Август начинался через три дня.

За Вислой – Варшава.

За Варшавой – Германия.

За Германией – Берлин.

Тетрадь в кармане. Шестьсот имён. Огурцов рядом.

Идём.

Варшавское восстание началось первого августа.

Я узнал об этом не из официальных источников – из разговора в коридоре штаба. Два офицера связи говорили между собой, один другому: «в Варшаве поляки встали». Я остановился, услышал, пошёл дальше. В голове уже всё знал.

Знал из той жизни.

Поляки поднялись, потому что наши войска стояли у Вислы и, по всей логике, должны были войти в город в ближайшие недели. Поляки хотели освободить свою столицу сами, до нашего прихода. Это было понятно по‑человечески и безнадёжно по‑военному.

Немцы подавят восстание. Это займёт два месяца. Погибнет двести тысяч человек.

Наша армия будет стоять у Вислы и смотреть.

Это был приказ Ставки. Политический. Сталину не нужна была независимая польская военная победа – ему нужен был контроль над послевоенной Польшей. Поэтому армия стоит. Поэтому восстание гибнет без поддержки.

Я знал это. Я не мог этого изменить. Я не мог об этом говорить.

Вечером первого августа я был у Малинина.

Малинин сидел над бумагами. Поднял голову.

– Ларин. – Малинин. – Вы слышали. – Слышал. – Что думаете.

Я подумал. Малинин задавал вопрос не для протокола. Он хотел знать, что я думаю – как человек, который видит больше обычного.

– Малинин. Я думаю, что это плохо кончится. – Почему. – Потому что немцы в Варшаве сильные. Потому что поляки одни. Потому что нам не позволят войти. – Не позволят?

Он сказал это нейтрально. Не вопросительно, не утвердительно. Просто – повторил моё слово.

– Малинин. Я не знаю, что в голове у Ставки. Я говорю про логику позиции. Мы стоим. Они воюют. Если бы мы собирались войти – мы бы входили.

Малинин смотрел на меня.

– Вы говорите о политике. – Я говорю о том, что вижу на карте. – На карте – мы у Вислы. Это логистическая пауза. Мы шли быстро, коммуникации не успели. – Малинин. – Да. – Я понимаю официальную версию. – И? – И мне жаль поляков.

Долгая пауза.

Малинин положил ручку.

– Мне тоже, – сказал он. – Это всё, что я могу сказать.

Я встал.

– Малинин. – Да. – Это – не первый раз, когда война требует молчать о том, что знаешь. – Не первый. – И не последний. – Не последний.