– Знаю.
– Тебе нужно?
– Иногда нужно. Сейчас нет. Сейчас сам справляюсь.
– Хорошо.
– Когда понадобится, телеграфирую.
– Телеграфируй.
Я смотрел на него. Иваньковский за месяц изменился. Не «выздоровел» – это слово не подходило. Просто встал на свою колею. Колея была тяжёлая, но он её держал.
– Иваньковский.
– Да.
– Я рад, что ты в порядке.
– Я рад, что ты заехал.
– Не за что.
Он улыбнулся коротко.
– Серёж. Ещё одно.
– Да.
– Я тебе кое‑что покажу. Не сейчас, когда увидимся в следующий раз.
– Что.
– Не скажу. Это будет дольше после войны.
– Я подожду.
– Подожди.
Я не спросил больше. Иваньковский редко обещал «покажу потом», а если обещал, всегда показывал. Что это будет, я не знал, но узнаю.
Мы вышли. Иваньковский постоял у машины.
– Береги Дёмина.
– Буду.
– И себя.
– Постараюсь.
– До встречи.
– До встречи.
Мы тронулись.
– Сёма.
– Я.
– Иваньковский в порядке.
– В порядке.
– Это твой счёт удержанных?
– В моём счёте он живой.
– Это и важно.
– Это и важно.
В Дарницу мы прибыли двадцать пятого апреля.
Конев был в штабе. Я доложил по Дёмину коротко.
– Тяжёлое ранение в грудь и плечо. Через неделю переведут в Винницу, потом в Москву. Скоробогатов из санбата делает рекомендацию.
– Хорошо.
– Конев.
– Да.
– Я хочу одно попросить.
– Слушаю.
– Когда Дёмина будут переводить в Москву, если можно, по линии фронта проследить, что в хорошем госпитале.
– Я обеспечу.
– Спасибо.
– Не за что.
Конев помолчал.
– Ларин.
– Да.
– Дёмин с вами давно.
– С июля сорок первого.
– Это три года почти.
– Три года.
– Я понимаю.
Я кивнул.
– Конев.
– Да.
– Что в обстановке.
– Группа фронтов выходит на молдавскую границу. Дальше операционная пауза, перегруппировка. Готовимся к лету.
– К лету большое.
– К лету очень большое. Я в Москву еду на следующей неделе, на совещание у товарища Сталина по летним операциям.
– Понимаю.
– Вас оставляю с Калюжным. Ничего нового не будет, обычная штабная работа.
– Так точно.
– Десятого мая я вернусь, тогда продолжим.
– Так точно.
Я вышел.
В коридоре стояла моя жизнь следующего месяца. Тихая работа в штабе, пока Конев в Москве. Дёмин выздоравливает в Виннице. Полина получает мои письма. Тарасов где‑то на марше. Бережной где‑то на марше. Все остальные на своих местах.
Это был апрель сорок четвёртого. До Берлина оставалось тринадцать месяцев. До конца войны, по моим прикидкам, год.
Май маячил впереди как первая из этих двенадцати месяцев. Мой старый ориентир, «май сорок четвёртого», был на пороге. И я знал, что Берлина в мае не будет.
Сёма мне это сказал в марте у могилы Шукшина: «ты дотащил, докуда смог. Это уже много». Я тогда отмахнулся. Сейчас, в апреле, начинал принимать.
Я не успел.
Но дотащил, докуда смог.
Это разное.
Огурцов в нашем бараке развешивал свою постиранную гимнастёрку.
– Сёма.
– Я.
– Май начинается через неделю.
– Через неделю.
– Я думаю, что в этом мае Берлина не будет.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж.
– Я.
– Я об этом подумал ещё в декабре.
– Когда.
– Когда ты на новогодней ночи у Иваньковского сказал «год, может полтора». Я тогда понял, что май сорок четвёртого ты сам уже отпустил.
– Я тогда сам не до конца понял.
– Я понял.
– И ничего не сказал.
– Зачем. Тебе надо было самому.
Я смотрел на него.
– Сёма.
– Я.
– Я тебе должен.
– Чем должен.
– Ты на войне за мной несёшь больше, чем я за тобой. Я в апреле сорок третьего обещал, что доведу до Берлина. Берлин будет на год позже.
Огурцов помолчал.
– Серёж.
– Я.
– Я считаю по‑другому.
– Как.
– Ты обещал довести до Берлина. Год раньше или год позже неважно. Главное, что довести. Это ты делаешь. Я не считаю долг.
– Это твоё великодушие.
– Это моё знание тебя.
Я кивнул.
– Спасибо.
– Не за что.
Огурцов закончил с гимнастёркой, сел на свою койку, закурил.
Я лёг на свою. Смотрел в потолок. На потолке тени от лампы, дрожали.
В Москве сейчас Полина получает мою телеграмму. В Виннице через неделю будет Дёмин. В Молдавии где‑то Тарасов и Бережной выходят к новым рубежам. В штабе фронта Калюжный заканчивает дневной отчёт. Конев готовится к Москве.
Восемь живых ближних. Это много.
Мне на сегодня хватит.
Завтра подумаю дальше.
Глава 5
Май начался тихо.
Это была странная тишина. На фронте – оперативная пауза, дивизии стояли на молдавских и украинских рубежах, отдыхали и пополнялись. В Москве – Конев на совещании у Сталина, готовили летнюю операцию. В нашем штабе фронта в Дарнице – Калюжный держал дела, я ему помогал.
И я ждал.
Не события. Даты. Я ждал свою собственную дату, которую сам себе поставил в декабре сорок первого. Май сорок четвёртого. Берлин.
Я знал, что Берлина не будет. Я знал это с декабря сорок третьего, когда Иваньковскому впервые сказал «год, может полтора». С декабря сорок третьего по апрель сорок четвёртого я постепенно отпускал эту дату, отпускал кусками. К концу апреля я думал, что отпустил.
Но в начале мая оказалось, что не до конца.
Я просыпался утром, и в голове было «май». И эта тишина в штабе. И понимание, что в Берлине сейчас работают немецкие чиновники, в магазинах что‑то продают, в школах учат, и никто из них не предполагает, что я когда‑то в декабре сорок первого сказал себе «в этом мае мы их закроем». Они живут себе.
Я ходил по штабу, делал работу, и в голове это шло параллельно. Не «горе». А, может, и горе, но какое‑то рабочее. Без слёз. Просто фоновый шум.
Огурцов это видел.
Третьего мая он сказал:
– Серёж.
– Я.
– Ты подавлен.
– Не подавлен.
– Подавлен. Я вижу. Ты три дня молчишь больше обычного.
– Думаю.
– О чём.
Я смотрел на него. Огурцов спрашивал прямо. Это бывало у него редко. Если спрашивал, значит, считал, что мне самому полезно проговорить.
– Сёма. О мае.
– О сорок четвёртом?
– О том, который сейчас.
– Май сорок четвёртого ты отпустил в декабре.
– Я думал, что отпустил.
– А оказалось?
– А оказалось, что не до конца.
Огурцов помолчал.
– Серёж.
– Я.
– Я хочу одну вещь сказать.
– Слушаю.
– Ты в декабре сорок первого сказал «к маю сорок четвёртого». Это было в новогоднюю ночь у Клина. Я помню.
– Помнишь точно.
– Точно. Ты сказал нам, потом мы выпили за это, потом ты сказал что‑то про двенадцать месяцев.
– Двенадцать раз по двенадцать. Тридцать шесть.
– Тридцать шесть. Я не понял, но запомнил.
– Это была моя арифметика. Двенадцать месяцев – год. Тридцать шесть месяцев – три года. С июня сорок первого ровно три года к маю сорок четвёртого.
– Сейчас сколько прошло.
– Тридцать пять.
– Тридцать пять и сколько осталось.
– До конца войны? Двенадцать. Может, тринадцать. Может, четырнадцать.
– То есть всего сорок семь.
– Сорок семь.
– Это на одиннадцать больше, чем ты говорил.
– На одиннадцать.
– Серёж.
– Я.
– Одиннадцать месяцев из сорока семи это много или мало?
Я думал.
– По арифметике двадцать три процента.
– Это много.
– Это много.
– А по жизни.
– По жизни не знаю.
– Я скажу тебе по жизни.
– Слушаю.
– По жизни это мало. Потому что главное в этой работе не «когда», а «дойдём». Дойдём – значит, выполнили. Не дойдём – значит, нет. На одиннадцать месяцев позже это всё равно «дойдём». Это та же категория.
