Зуев когда‑то начал фразу и не закончил.

«Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»

Серебров додумал – не до конца. Хотел договорить вживую.

Я сложил письмо. Убрал в нагрудный карман.

В Москву я не попаду в ближайшие месяцы. Серебров написал «не срочный». Это значит – он знает, что я не приеду сразу. Это значит – он подождёт.

Один разговор когда‑нибудь.

Хорошо. Подождём оба.

Огурцов уже спал – на верхних нарах в подвальной комнате, рядом с дубовыми партами. Дышал ровно, без храпа. Дёмин не спал – я видел силуэт у дальней стены, он что‑то писал. Готовился к завтрашнему дню как комбат, видимо, хотя ещё не получил приказа.

Я лёг.

Закрыл глаза.

Думал о записке, о Шмыгалёве, о Дёмине‑майоре, о Бекетовке и парте из дуба. О сорока одном имени в тетради. О том, что всё это – один день, двадцать пятое декабря, и это много для одного дня.

Серебров писал – «когда время позволит». Это было правильно сказано. Время, в нашем деле, не «есть» и не «нет». Время – это то, что позволяет.

Иногда – позволяет.

Я уснул.

Двадцать восьмого декабря я проснулся в шесть.

Не от будильника – будильника не было – и не от подъёма: подъём в дивизии формирующейся был в семь, и нас, прикомандированных, никто не дёргал. Проснулся сам. Я давно умел этому: ставил в голове час, и тело его держало.

В подвале с дубовыми партами было тихо. Огурцов спал на верхних нарах, дышал ровно. Дёмин – у дальней стены, тоже спал. Это было редкое его состояние: Дёмин обычно ложился позже всех и вставал раньше всех. Сегодня – спал, и это значило, что вчера он что‑то закончил и решил себе позволить.

Я тихо встал, оделся. Вышел.

Двор школы был засыпан свежим снегом – за ночь нападало сантиметров пять. Чисто, белым, нетронуто. Это было то, чего я не видел давно – нетронутый снег. В Сталинграде нетронутого снега не существовало в принципе.

Я постоял на крыльце.

Думал о том, что сегодня – первый рабочий день. Не «первый бой» – слово «бой» здесь не подходило. Первый день учительства. Я никогда раньше не был учителем – в той жизни тоже. Инструктором был, пару раз, на полигоне с молодыми. Но это другое. Полигон – это конкретный навык: как ставить ногу, как держать оружие, как лежать. Здесь – другое. Здесь нужно было передать способ думать.

Я не знал, как это делается на масштаб дивизии. Я знал, как это делается на одного – Дёмину, Тарасову, Кулику. Шмыгалёв сказал двадцать пятого: «У вас до завтра обдумать». Я обдумал – и согласился. Но «как» – этого я не обдумал. Согласился раньше, чем понял механику.

Сейчас механика стояла перед лицом.

Дверь скрипнула за спиной. Огурцов вышел – в шинели, с кисетом в руке. Сел рядом на крыльцо. Закурил.

– Не спится?

– Проснулся.

– Сегодня начинаешь.

– Сегодня.

– Знаешь как?

– Не знаю.

Он затянулся.

– Это нормально.

– Что нормально?

– Не знать в первый раз. – Он смотрел в снег. – В деревне, когда корову первый раз доят, тоже не знают. Подходят – и доят. Корова терпеливая.

– Я не корова, Сёма.

– Ты не корова, – согласился он. – Но командиры полков – терпеливые. Если человек делает дело – слушают.

Я смотрел на него.

– Ты сейчас даёшь мне педагогический совет.

– Я даю общий совет, – сказал Огурцов. – Педагогический – это мне слово сложное.

Я почти улыбнулся.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы посидели ещё минут пять. Снег шёл – мелкий, спокойный, без ветра. Было холодно, но не страшно холодно – градусов пятнадцать.

– Сёма.

– Да.

– Дёмин сегодня тоже первый день.

– Знаю.

– Не легче моего.

– Не легче.

– Поможем ему?

– Поможем, – сказал Огурцов. – Так же, как обычно – рядом будем. Что ещё нужно.

Это было его универсальной формулой помощи: рядом быть. Огурцов не вмешивался активно – он стоял рядом, и это работало. У него было такое присутствие, что человек, стоявший рядом с Огурцовым, делал своё дело лучше – не потому, что Огурцов что‑то говорил, а потому что Огурцов как будто молча подтверждал правильность.

Я никогда не разбирал, как это устроено. Просто пользовался.

Шмыгалёв собрал командиров полков в десять.

Зал был – учительская, та самая, с потускневшими портретами на стене и с большим столом посередине. Карта на стене – большая, оперативная, по всей длине. Командиры пришли вовремя, и это говорило о Шмыгалёве больше, чем что‑либо: его подчинённые приходили вовремя.

Их было трое: Корнилов, командир первого полка – высокий, лысоватый, с лицом человека, который много читает. Безуглов, второй полк – широкий, плотный, с обмороженным носом, как у Лещенко когда‑то. Гаранин, третий – самый молодой из троих, лет тридцати пяти, и от этого нервный.

Я стоял у карты. Шмыгалёв сидел во главе стола. Шукшин – справа от него, с блокнотом. Дёмин остался в школе – он сегодня знакомился с ротными в батальоне, к нему я подойду позже.

– Товарищи командиры, – сказал Шмыгалёв. – Вы в курсе, что у нас в дивизии новая штатная единица – капитан‑инструктор. Сегодня – первая встреча с ним. Капитан Ларин.

Я кивнул залу.

Корнилов смотрел на меня – внимательно. Безуглов – равнодушно, с той равнодушной внимательностью, которую я знал по таким людям: они не показывают интереса, но запоминают всё. Гаранин – настороженно, чуть прищуренно. Это меня не удивило. Молодой полковник, который видит более молодого капитана с особым статусом, всегда напрягается.

– Я попросил капитана начать с короткого обзора, – продолжил Шмыгалёв. – Что именно он принесёт в нашу подготовку. Капитан.

Я посмотрел на трёх командиров. Подумал секунду – как начать.

Решил – не с «методики». Со схем и таблиц можно начать выступление в академии, где слушают по обязанности. Здесь обязанность тоже была, но я хотел не обязанности. Я хотел, чтобы трое полковников ушли отсюда с одной мыслью каждый – конкретной, своей, – и потом про неё думали ещё неделю.

– Товарищи, – сказал я. – Я не буду читать лекцию. Я не умею.

Шмыгалёв чуть приподнял бровь – это был его максимальный жест выражения.

– Я воюю с июня сорок первого, – продолжил я. – В лесу, в обороне, в рейдах, в городе. Каждый раз, когда что‑то получалось – получалось не потому, что устав. И не потому, что я особенный. Получалось потому, что я думал не о том, как мне сейчас удобно ударить, а о том, как противнику сейчас неудобно защищаться. Это – единственное, что я хочу передать.

Молчание.

Корнилов посмотрел на меня внимательнее.

– Это всё? – спросил Безуглов. Не насмешливо – уточняя.

– Это рамка, – сказал я. – Внутри неё – детали. Детали зависят от ситуации: степь, лес, город, оборона, наступление. В каждой ситуации одно и то же думание даёт разный ответ. Но думание одно.

– Думание о противнике, – сказал Корнилов. Не вопросом.

– Думание с позиции противника, – поправил я. – Это разное. «О» – снаружи. «С позиции» – внутри. Когда я готовлю засаду, я не спрашиваю: «как мне его подловить». Я спрашиваю: «куда он пошёл бы, если бы не подозревал засады». И ставлю засаду там.

– Это очевидно, – сказал Гаранин.

– Очевидно, – согласился я. – И поэтому почти никто не делает.

Гаранин нахмурился. Безуглов хмыкнул – тихо.

– Поясните, – сказал Гаранин.

– Очевидные вещи делать тяжелее всего, – сказал я. – Потому что они кажутся слишком простыми, чтобы быть решением. Командир, который думает с позиции противника, – выглядит так, как будто ничего особенного не делает. Никаких сложных манёвров, никаких хитростей. Просто – встал не там, где удобно ему, а там, где неудобно противнику. Это маленькая разница в подготовке, и большая в результате.

Шмыгалёв кивнул – еле заметно. Шукшин что‑то записал в блокнот.

– Капитан, – сказал Корнилов. – Вы привели пример с засадой. Засада – частный случай. Что делать с обороной? С наступлением?