– Он тебе докладывает?

– Нет. Просто говорит иногда. Между делом. – Пауза. – Он хороший человек. Сложный, но хороший. Держи его рядом.

– Держу.

– Хорошо.

Он встал. Потянулся – медленно, как человек, у которого болит спина и который привык с этим жить. Посмотрел на небо – августовское, тёмное, звёздное.

– Завтра снова двигаемся, – сказал он.

– Знаю.

– Спокойной ночи, Ларин.

– Спокойной, – сказал я.

Он ушёл в темноту лагеря.

Я сидел ещё долго – смотрел в ту сторону, куда он ушёл. Думал о разговоре. Рябов сказал: не прощаюсь. Но говорил как прощающийся. Не потому что собирался – просто так получилось. Иногда слова идут раньше событий.

Я не знал, что будет завтра. Не знал – в смысле деталей, конкретики. Знал в общем: отступление продолжится, потом Сталинград, потом перелом. Но детали – кто, когда, как – этого не знал никогда. Детали – это живые люди, и живые люди непредсказуемы.

Рябов был живым человеком.

Я открыл тетрадь. Не чтобы записать – просто подержал в руках. Двадцать семь имён. Рябова там не было. Он жив.

Я закрыл тетрадь и убрал в карман шинели.

Утром – снова двигаться. Так и будет: двигаться, держать, организовывать, думать вперёд. Это работа. Работа не заканчивается от разговора у реки, даже если разговор важный.

Особенно если разговор важный.

Я лёг. Долго не мог уснуть – прокручивал слова Рябова. «Ты останешься тем, кем надо.» Это было похоже на то, что говорят, когда не уверены, что скажут потом. Не потому что боятся – потому что понимают: потом может быть другая обстановка, другое время, другой разговор.

Я запомнил это.

Потом уснул.

Следующие дни были похожи: марш, привал, марш. Немцы не давили так жёстко, как под Харьковом – они перегруппировывались, готовили следующий удар. Это давало нам время двигаться, но не давало передышки внутри. Отступление без боя иногда хуже отступления с боем: когда бьёшься – некогда думать. Когда идёшь – думаешь.

Думаешь не о хорошем.

Я замечал, как меняются люди за эти дни. Тарасов стал ещё осторожнее – не в плохом смысле, в точном. Он двигался так, будто постоянно производил оценку пространства вокруг себя. Это был правильный навык, просто раньше его не было. Кулик держал своё отделение плотно, как всегда, – он был неизменным. Иногда я думал, что Кулик – это якорь: пока он есть, что‑то стоит на месте.

Огурцов шёл и курил. Это тоже было якорем.

Дёмин однажды вечером подошёл ко мне с картой. Не с вопросом – с наблюдением.

– Вот здесь, – сказал он, показав точку. – Если немцы пойдут этим маршрутом, они выйдут нам в тыл раньше, чем мы дойдём до следующей позиции.

Я смотрел на карту. Он был прав.

– Ты Рябову говорил?

– Иду к тебе первым.

– Почему?

– Потому что ты думаешь быстрее, – сказал он. Без лести – просто факт.

Мы пошли к Рябову вместе. Тот выслушал, посмотрел на карту, согласился немедленно. Скорректировал маршрут. Это сэкономило нам несколько часов и, возможно, больше.

Потом, когда Дёмин ушёл, Рябов сказал:

– Ты его правильно воспитал.

– Он сам, – сказал я.

– Ты показал ему, как думать вперёд, – сказал Рябов. – Он усвоил. Это твоя работа.

Я не стал спорить. Может, Рябов был прав. Может, показывать – это тоже работа командира. Не только водить людей в бой, но и показывать, как думать.

Если так – то это самая долгая часть работы. Та, которая остаётся, когда тебя уже нет рядом.

На переправе через один из притоков Дона Рябов работал в арьергарде сам – я был впереди, организовывал движение на том берегу. Он прислал Дёмина с запиской: «Держим. Иди, не жди.» Это было типично для него – краткое, точное, без лишнего.

Я не ждал. Пошёл.

Они вышли через час. Все.

Рябов перешёл последним – я видел это с берега. Он шёл спокойно, не торопясь, как ходят люди, которые знают, что успевают. На середине реки обернулся – посмотрел на западный берег. Секунду стоял. Потом пошёл дальше.

Я не знал, о чём он думал в тот момент. Но запомнил этот жест: обернулся, посмотрел, пошёл. Это было что‑то личное – не для меня, не для кого‑то. Для себя.

Вечером он нашёл меня первым.

– Нормально прошли, – сказал он.

– Нормально, – согласился я.

– Ты видел, как я обернулся.

– Видел.

– Просто хотел запомнить, – сказал он. – Как выглядит.

– Что выглядит?

– Граница, – сказал он. – Та сторона – это то, что мы оставляем. Эта – то, куда идём. Интересно смотреть на такое.

– Граница временная, – сказал я. – Вернёмся.

– Вернёмся, – сказал он. И в голосе было что‑то, что я не сразу понял. Не сомнение. Что‑то другое. Как будто «вернёмся» для него звучало иначе, чем для меня.

Мы не стали развивать тему. Сели у огня, поели молча. Это было хорошее молчание – из тех, что дают больше, чем слова.

Когда он уходил спать, я сказал:

– Рябов.

– Да?

– Ты сказал тогда – ты останешься тем, кем надо. Это про меня.

– Про тебя.

– А ты?

Долгая пауза.

– Посмотрим, – сказал он. И ушёл.

Это «посмотрим» я держал в голове долго. Не потому что было тревожным – Рябов не был тревожным человеком и слова не произносил для тревоги. Просто «посмотрим» – это не то, что говорит человек, уверенный в продолжении. Это то, что говорит человек, который честен с собой.

Рябов был честен с собой всегда.

Я записал в тетради в тот вечер не имя – просто дату и одну строчку: «Дон. Рябов сказал – посмотрим.» Это было первый раз, когда я записывал что‑то кроме имён убитых. Не знал зачем. Просто – надо было записать.

Потом закрыл тетрадь.

Двадцать семь имён и одна строчка про живого.

Переправа через Дон на следующем участке была другой.

Не организованной, не штабной – стихийной. Немцы ударили раньше, чем ожидали. Понтонный мост, который должен был ждать нас в двух километрах ниже по течению, уже горел – авиация накрыла его за час до нашего подхода. Оставался брод – мелкий, но на открытом берегу, простреливаемый.

Рябов оценил ситуацию за минуту.

– Ларин. Берёшь первую и вторую роты, идёшь через брод. Я с третьей прикрываю. Когда вы на том берегу – мы следом.

– Я прикрываю, ты ведёшь, – сказал я.

– Нет.

– Рябов–

– Нет, – повторил он. Голос ровный, без обсуждения. – Ты умеешь водить людей через такое лучше, чем я. Я умею держать позицию. Каждый делает своё.

Это была его логика – чистая, без примесей. Кто что умеет. Я умею вести. Он умеет держать. Спорить с этой логикой было нечем.

– Хорошо, – сказал я.

– Иди. Времени нет.

Я пошёл.

Брод был метров сорок шириной – в самом глубоком месте по грудь, дно каменистое, течение сильное. Немцы простреливали берег, но неточно – дымовая завеса с нашей стороны немного закрывала. Я пустил людей быстро, группами по десять, с интервалом. Кулик вёл первую группу – он шёл в воду не колеблясь, и это задавало темп. Тарасов – вторую. Дёмин – замыкающий на этом берегу, следил за движением.

За спиной гремело – Рябов с третьей ротой держал немцев.

Я переходил последним из первой волны. На середине реки вода была по пояс, течение тянуло влево, дно скользило. Я шёл и слушал стрельбу за спиной – она нарастала. Немцы давили сильнее.

На том берегу я сразу обернулся.

Рябов держал. Это было видно по тому, как немецкий огонь не смещался – значит, их не обходили, они стояли на месте. Третья рота работала правильно.

Я начал переправлять вторую волну.

Это заняло двадцать минут. Двадцать минут, пока Рябов держал с третьей ротой на открытом берегу под нарастающим огнём. Я считал время – смотрел на небо, на тени, на движение людей в воде. Двадцать минут – это долго, когда ждёшь.

Когда последний из второй волны вышел на берег, я крикнул Дёмину:

– Сигнал Рябову – отходите.