– Это – твоя мысль или общая?

– Общая. Из той жизни.

– Понятно.

Игнатов слышал, но молчал – он давно знал, когда я говорю с Огурцовым – он не присутствует. Это была его – деликатность.

– Серёж.

– Да.

– Если Шмыгалёв сломается – что – будем делать?

– Не знаю. Может – поедем к нему.

– Хорошо.

К Конева мы прибыли поздно ночью.

Я не сразу пошёл в штаб – было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу – он был – выжат. Я тоже лёг.

Утром – пошёл к Коневу.

– Конев.

– Ларин.

– Шукшин – умер.

– Знаю.

– Откуда?

– Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.

– Понятно.

– Ваше состояние?

– Рабочее.

– Уверены?

– Уверен.

Конев смотрел.

– Ларин.

– Да.

– Я бы – отпустил вас на неделю. Если нужно.

– Не нужно.

– Уверены?

– Уверен. Работа – отвлекает.

– Это – правда. Я тоже так – после первой смерти близкого.

Я кивнул.

– Конев.

– Да.

– Шукшин в декабре сорок второго – сказал мне одну вещь, которую я запомнил.

– Какую?

– «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»

– Хорошо сказано.

– Шукшин был – внимательный человек.

– Знаю.

Конев помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Что у вас – следующее?

Я думал.

– Конев. Я бы – съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.

– Зачем?

– У Иваньковского – сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там – потерь больше всего в фронте. Я ему – нужен.

– Это – личное «нужен» или служебное?

– Личное.

– Тогда – езжайте.

– Спасибо.

– Не за что.

К Иваньковскому мы приехали через два дня.

Иваньковский встретил у штаба. Постарел – как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский – за полгода резко.

– Серёжа.

– Иваньковский.

– Я слышал – Шукшин.

– Шукшин.

– Я знал его – мало. Один раз встречались – в Бекетовке.

– Помню.

– Достойный был.

– Достойный.

Помолчали.

– Серёжа. У меня – тяжёлое.

– Знаю.

– У меня в дивизии – за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это – почти треть.

– Знаю.

– Я устал.

– Знаю.

– Я не умею – больше учиться у тебя. Не потому, что – не доверяю. А потому, что – голова уже не вмещает.

Я смотрел на него.

– Иваньковский.

– Да.

– Я к тебе – не учить приехал.

– А зачем?

– Постоять рядом.

Он смотрел.

– Это – много.

– Это и нужно.

Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский – налил мне чая. Себе – водки. Это было – у него ново. Я знал – Иваньковский раньше пил мало.

– Иваньковский.

– Да.

– Сколько ты пьёшь?

– Один стакан в день. Не больше.

– И – когда?

– Вечером. После сводок.

– Это – началось – когда?

– Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.

– Иваньковский.

– Да.

– Это – путь, который ничем хорошим не кончается.

– Знаю.

– Тогда – почему?

– Потому что без – не сплю.

– А с – спишь?

– Сплю.

– Это – не сон. Это – отключение.

– Знаю.

Я смотрел в чашку с чаем.

– Иваньковский.

– Да.

– Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.

– Слушаю.

– Я в Кострики в октябре – видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это – было – поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов – за всю войну. В тот день.

Иваньковский смотрел.

– И?

– И – если ты – пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои – это не сработает. Они – никуда не денутся. Они – внутри.

– Я знаю.

– Тогда – может, попробуем – другое.

– Что – другое?

– Записать их. По именам.

– Это – твоя тетрадь.

– Моя. Я её – Шмыгалёву не предлагал, потому что – у него Шукшин был и свою писал. У тебя – нет рядом такого человека. Может – я тебе.

Иваньковский подумал.

– Ты сейчас – серьёзно?

– Серьёзно.

– Ты – мою тетрадь – заведёшь?

– Заведу. Имена – твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.

– Это – много.

– У меня – двести девяносто. Плюс – двести девятнадцать от Шукшина. Скоро – пятьсот. Твои – добавятся. Это – нормально.

– Серёжа. Это – необычное предложение.

– Это – единственное, что я могу.

Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.

– Серёжа.

– Да.

– Я подумаю.

– Хорошо. Не торопись.

– Сегодня – я скажу тебе.

– Хорошо.

Он стоял минут пять. Молча. Потом – повернулся.

– Серёжа.

– Да.

– Согласен. Я тебе – продиктую. Сегодня – двадцать имён. Завтра – ещё. По мере того, как – вспомню.

– Хорошо.

– Это – тяжело будет.

– Я знаю.

– И – водку – я брошу. Если – будем – это делать.

– Брось.

Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой – не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь – вспыхнул.

– Всё.

– Всё.

– Спасибо, Серёжа.

– Не за что.

Огурцов – молча из угла:

– Серёж.

– Да.

– Это – на меня тоже работает.

– Знаю.

– Я о Кулике – каждый день думал, последнее время. Сегодня – впервые меньше.

– Хорошо.

Я просидел у Иваньковского три дня.

За эти три дня – записал в свою тетрадь – восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский – диктовал, я писал. Каждое имя – он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была – его исповедь.

К концу третьего дня – Иваньковский был – другой. Не выспавшийся, не отдохнувший – но – что‑то у него внутри встало на место.

– Серёжа.

– Да.

– Я – не знаю, как тебя – благодарить.

– Не нужно благодарить. Это – общая работа.

– Это – больше, чем работа.

– Хорошо.

Он помолчал.

– Серёжа. Ты – что‑то изменил во мне.

– Я ничего не изменил. Ты сам – позволил себе – назвать.

– Это – то же самое.

– Это – не то же самое. Это – твоё. Я просто – слушал.

Иваньковский кивнул.

– Тогда – поедешь?

– Поеду. Через два часа.

– Серёжа.

– Да.

– Дойдём до Берлина – у меня будет – что тебе показать.

– Что?

– Не скажу. Сюрприз.

– Хорошо.

– Только – доживи.

– И ты – доживи.

– Постараюсь.

Я вышел.

Огурцов – у машины.

– Сёма.

– Я.

– Восемьдесят семь имён.

– Знаю. Слышал.

– Это – большая тетрадь будет.

– Большая.

– Завтра – у меня будут – пятьсот.

– Это – не статистика. Это – работа.

– Это – работа.

Огурцов кивнул.

Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.

За окном – март переходил в апрель. Грязь – высыхала на ветру.

В кармане у меня – лежали:

– обручальное кольцо Шукшина; – записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; – моя тетрадь с почти четырёхсот именами; – восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.

И – мысль:

«Я веду – не свою тетрадь. Я веду – тетрадь всех нас, кто помнит.»

Это было – Шукшина мысль, переданная мне через смерть.

И – Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.

Они были – одной мысли.

Это – был март сорок четвёртого.

До Берлина – ещё четырнадцать месяцев.

Я не оборачивался.

В конце марта я попросил Зыкина об одном.

Зыкин сидел в своей приёмной перед кабинетом Конева, пил чай. Я подошёл, сел напротив.

– Зыкин.

– Подполковник.

– У меня просьба.

– Слушаю.

– В моей тетради есть имя. Рядовой Серков Алексей Иванович, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Деревня Кравцово, Курская область. Погиб семнадцатого октября сорок третьего года под Кременчугом.