– Видимо.

Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё – Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.

– Ларин. Жене Шукшина – лично сообщишь?

– Лично. У меня будет – повод в Москву в этом году.

– Какой?

– Не знаю ещё. Но – будет.

– Хорошо. Это – кольцо. Потом ей передашь.

Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман – рядом с уже своей записной книжкой.

– Шмыгалёв.

– Да.

– Я завтра увезу записную книжку Шукшина.

– Возьми.

– И – про похороны – когда?

– Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.

– Я буду.

– Хорошо.

На похоронах было – около тридцати человек.

Шмыгалёв, его новый начальник штаба – полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я – с Огурцовым. Дёмин – приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была – четырёх часов в одну сторону). Тарасов – приехал с Дёминым.

Когда я увидел Дёмина – мы обнялись. Не как Бережной в июне – а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.

– Дёмин.

– Серёж.

– Спасибо, что доехал.

– Не за что.

– Полковник.

– Полковник. С декабря.

– Знаю.

Тарасов стоял рядом – тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.

– Тарасов.

– Подполковник.

– Полковник. С января.

– Сегодня – впервые узнал.

– Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.

– Хорошо. Поздравляю.

– Спасибо.

– Не за что.

Я смотрел на двоих своих – теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин – рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов – лейтенант, ранили под Петрово, дальше – рос. Сейчас – оба на одном уровне со мной по званию.

Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.

Они стояли – рядом. И – это было – главное.

Похороны – короткие, по‑фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка – старичок, выживший немецкую оккупацию, – прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:

– Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.

Все молчали. Потом – троекратный залп из автоматов. Дань уважения.

Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.

Внутри сказал – себе:

«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя – твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал – много. Спасибо.»

Открыл глаза. Отошёл.

Огурцов был – рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом – снял.

– Сёма.

– Я.

– Тридцатый.

– Тридцатый.

Дёмин подошёл с другой стороны.

– Серёж.

– Дёмин.

– Ты – выглядишь – усталым.

– Знаю.

– Не сильно – но видно.

– У меня сейчас – другая работа. Меньше физически, но – голова.

– Знаю. По телеграммам.

– Ты получаешь мои телеграммы?

– Иногда. Я – Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.

– Не знал.

– Я не докладывал. Просто – мы держим связь.

Я кивнул.

– Дёмин.

– Да.

– Ты – в первой линии?

– В первой. Полк моего фронта – на острие.

– Береги себя.

– Берегу.

– Не «берегу» – серьёзно.

– Я серьёзно.

– Хорошо.

Помолчали. Дёмин – посмотрел на Тарасова.

– Тарасов.

– Да.

– Скажи Ларину – то, о чём мы говорили в машине.

Тарасов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Мы с Дёминым – рассчитываем на тебя – после войны.

– В каком смысле?

– В том, что – после войны мы трое – соберёмся. У кого‑нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.

Я смотрел на них.

– Тарасов.

– Да.

– Я – пока не знаю, что я буду делать после войны.

– Я знаю. Ты не знаешь. Но – мы – будем тебе писать. И ждать.

– Я тоже буду.

– Тогда – договорились.

– Договорились.

Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.

Мы стояли – трое, у могилы Шукшина. Огурцов – рядом, чуть в стороне, как всегда.

– Серёж.

– Да.

– Тогда – мы поедем.

– Когда?

– Сейчас. У меня – обратно четыре часа на машине. И – операция через неделю.

– Какая операция?

– Не могу – служебно. Скоро узнаешь.

– Знаю – что не можешь.

– Серёж.

– Да.

– До встречи.

– До встречи.

Мы обнялись – все трое. И – Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов – подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.

– Дёмин.

– Да.

– Ты – Огурцову – попрощайся.

Дёмин обнял Огурцова отдельно.

– Сёма.

– Дёмин.

– Береги себя.

– Берегу. И тебя – берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.

– Знаю.

– И – Тарасова.

– Знаю.

– Тогда – счастливо.

– Счастливо.

Они уехали. Машина – старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.

– Сёма.

– Да.

– Они оба – в первой линии.

– Знаю.

– Это – может быть.

– Может быть.

– Я не спрашиваю – что будет.

– Не спрашивай.

– Не буду.

Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.

В машине – я молчал. Огурцов – тоже. Игнатов – за рулём, как всегда.

К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы – ещё пять часов. Дорога – расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно – не торопил.

– Серёж.

– Да.

– Я открою.

– Что?

Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.

– Двести девятнадцать имён.

– Шукшин не врал.

– Не врал.

– Прочти – последние.

Огурцов прочитал. Последняя запись – десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был – обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом – пометка «при освобождении Умани».

– Сёма.

– Да.

– Шукшин – до последнего записывал.

– До последнего.

– Это – наш стиль.

– Наш стиль.

– Это, видимо, – я научил Шукшина.

– Не научил. Он – сам пришёл.

– Откуда знаешь?

– Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал – он не из тех, кто впервые видит. Он – узнавал.

Я кивнул.

– Тогда – мы оба пришли к этому, не зная – друг друга.

– Это – и есть метод.

– Это и есть метод.

Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман – рядом с обручальным кольцом Шукшина.

– Серёж.

– Да.

– Сегодня – много за один день.

– Много.

– Знаешь – что главное?

– Что?

– Главное – что Шукшин – спокойно ушёл. У него – было всё.

– Что – всё?

– Жена в Москве. Близкий командир рядом – Шмыгалёв. Тетрадь – двести девятнадцать имён. И – тот, кому он мог передать тетрадь. Это – ты.

– Это – много.

– Это – всё.

– Это всё.

Я смотрел в окно. Дорога – серая, мокрая. По обочинам – поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.

– Сёма.

– Да.

– Я в Кубышево – когда позовёшь – приеду.

– Знаю.

– У меня в голове – твой адрес.

– Я не давал тебе адрес.

– У Зыкина есть. Я попрошу.

– Хорошо.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я тебе – что‑то скажу.

– Слушаю.

– Мы – в этой работе – стали как братья. Я в Кубышево – это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас – повторяю. Для подтверждения.

– Сёма.

– Я.

– Я не повторял с декабря.

– Знаю.

– Подтверждаю.

– Хорошо.

Помолчали.

– Сёма.

– Да.

– Шмыгалёв – может не пережить войну.

– Почему?

– Я видел – он постарел сильно. И – Шукшин был ему – близкий. После Шукшина – будет тяжелее.

– Шмыгалёв – крепкий.

– Все крепкие – пока есть, на ком опираться. Когда – главная опора уходит, и крепкий ломается.