Но Анна Тимофеевна сказала «это много». И она была права. Не математикой, а другим. Тем, что одна мать может узнать, как погиб её сын, и это для одной матери много, даже если для статистики мало.

Это меняло мой счёт.

Раньше я думал арифметически. Двадцать восемь ближних, четыреста общих. Это была статистика.

Сейчас понимал, что счёт другого порядка. У каждого имени в тетради есть Анна Тимофеевна. Не у каждой Анна, у кого‑то отец, у кого‑то жена, у кого‑то ребёнок. Но у каждого есть. И мой счёт это не четыреста имён, а четыреста семей.

Это была другая величина.

Огурцов рядом дышал ровно. Спал.

Я повернулся набок, закрыл глаза.

Засыпал, думая, что если бы я мог ездить к каждому, я бы ездил. Но не могу. Тогда хотя бы к нескольким. Сколько успею до конца войны.

К концу засыпания подумал ещё одно. Конев сказал «если бы ко мне приехал такой, я бы тоже сделал». Это значит, к Коневу сын никто не привёз. Сын его погиб где‑то, и Конев ничего о месте не знает, или знает мало. Если бы я мог, я бы съездил для Конева куда‑нибудь. Но я не знал, куда.

Спросить у Зыкина. Зыкин расскажет.

Это была последняя мысль перед сном.

Утром Анна Тимофеевна нас накормила.

Просто. Картошка, хлеб, молоко. Сало она нарезала тонко, экономно. Я понял, что хлеба у неё немного и сало последнее. Заплатить я не мог, военным не положено брать с населения, но и не платить мне не хотелось.

Я оставил на столе кусок мыла из своего запаса. Хорошее мыло, военное, которое в деревне после войны ещё долго будет редкостью. Я положил его так, что она увидит, когда мы уедем.

Мы сели в машину. Анна Тимофеевна вышла проводить.

– Подполковник.

– Да.

– Возвращайтесь живой.

– Постараюсь.

– Старшина.

– Так точно, Анна Тимофеевна.

– И вы.

– И я.

– До свидания.

– До свидания.

Игнатов завёл машину. Мы тронулись.

В зеркало заднего вида я увидел, как она стояла у калитки. Не махала. Просто стояла и смотрела вслед, пока мы не скрылись за поворотом.

– Сёма.

– Я.

– Она крепкая.

– Деревенские все крепкие.

– Не все.

– Эти крепкие. Те, что выжили.

– Точно.

Огурцов смотрел в окно.

– Серёж.

– Да.

– Если бы я сейчас не сидел рядом с тобой, а ты приехал ко мне в Кубышево, ты говорил бы с моей матерью так же.

– Так же.

– И моя мать сказала бы «это много».

– Возможно.

– Точно. Они все одинаковые в этом.

– Знаю.

– Сёма.

– Я.

– Ты не сидел бы дома, ты был бы рядом со мной всё равно.

– Это бы зависело.

– От чего?

– Если бы я был жив, я бы был с тобой. Если бы меня не было, я бы тебя ждал в Кубышево.

– То есть в любом случае мы вместе.

– В любом случае.

Я кивнул.

Обратно ехали два дня.

В Дарницу прибыли вечером седьмого апреля. Конев сразу меня вызвал.

– Подполковник.

– Так точно.

– Съездили?

– Съездил.

– Как?

Я думал.

– Конев. Это была короткая встреча. Час разговора, чай, ночь. На утро уехал.

– И?

– И она сказала «это много».

Конев кивнул.

– Знаю.

– Знаете?

– Я в сорок втором ездил к матери моего адъютанта. Тот погиб у меня на глазах под Ржевом. Я ездил к его матери в Калугу. То же самое.

Я смотрел на него.

– Конев.

– Да.

– Я не знал, что вы тоже.

– Никто не знает.

– Зыкин сказал мне про сына.

Конев замолчал. Потом кивнул.

– Зыкин знает. Он со мной с сорок второго.

– Если хотите, я могу съездить к могиле сына. После войны.

– Я не знаю, где могила. Полевая, под Сталинградом. Скорее всего, общая.

– Если найду место, скажу.

– Если найдёте, скажете.

– Договорились.

Конев помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– Я бы вас обнял, но мы оба не любители.

– Я знаю.

– Тогда просто кивну.

– Кивните.

Он кивнул. Один раз, коротко.

Я кивнул в ответ.

Вышел.

В нашем бараке Огурцов уже сидел у печки.

Я лёг на свою койку. Лежал.

– Серёж.

– Я.

– О чём думаешь.

– О том, что Конев сказал.

– Что сказал.

– Он адъютанта своего хоронил у Ржева в сорок втором. Ездил к матери.

– Конев тоже из нас.

– Конев тоже из нас.

– Я знал.

– Откуда?

– Я смотрел, как он смотрит. У него глаза не равнодушного.

– Я не замечал.

– Я замечал.

– Сёма.

– Я.

– У тебя такой талант не уйдёт после войны.

– Не уйдёт.

– Хорошо.

Помолчали.

Я лежал, думал. В тетради у меня появилась запись на полях странички Серкова. Карандашом, мелко, чтобы не мешало основной записи. «Заехал к матери. Анна Тимофеевна. 5 апреля 1944, деревня Кравцово.»

Это была первая такая пометка в тетради. До этого только имена.

Сейчас появился первый адрес. Первое лицо за именем.

Это было начало другой работы. Не вместо тетради, а параллельно. К некоторым именам я смогу доехать, к большинству не смогу. Но к некоторым смогу. Это лучше, чем ни к кому.

– Сёма.

– Я.

– Я хочу к ещё нескольким съездить. До конца войны.

– Знаю.

– Откуда?

– Видел тебя сегодня в избе. Это в тебе уже включилось.

– Скольких успеешь?

– Сколько успеем. Десять. Может, двадцать. Не больше.

– Лучше двадцать, чем ноль.

– Лучше.

Я закрыл глаза.

Засыпал, думая, что у меня теперь два дела. Первое, что было всю войну – записывать имена. Второе, новое – ездить к семьям к некоторым из этих имён. Это, может, не работа подполковника. Но это моя работа.

Конев одобрил без слов. Этого было достаточно.

Через два дня пришло известие.

Дёмин ранен. Тяжело.

Я ещё не знал подробностей. Знал только дату и факт.

Огурцов узнал одновременно со мной, по своей линии через Зыкина.

– Серёж.

– Знаю.

– Тяжело.

– Знаю.

– Едем.

– Едем. Завтра.

– Хорошо.

Я лежал на койке, не вставал. Думал.

Дёмин. Полковник, командир полка. Тридцать четыре года. Семь ранений до сегодняшнего, все лёгкие. Восьмое тяжёлое. Я не знал, насколько тяжёлое.

В голове было сжато. Я не хотел думать, пока не знаю подробностей. Но мысль повторялась сама. После Кулика и Безуглова. После Шукшина.

Огурцов молчал. Он понимал, что слова сейчас не нужны.

Это был апрель сорок четвёртого. До Берлина оставалось тринадцать месяцев.

Дёмин лежал в санбате где‑то на западе. Я не знал даже, в каком санбате.

Завтра узнаем.

В каком санбате лежал Дёмин, я узнал утром.

Зыкин принёс мне записку. Полевой санбат сорок седьмой армии, село Олекса, Молдавия. Это был выход наших войск к Днестру, по плану апрельской операции на правом крыле фронта. Дёмин был там командиром полка в составе одной из дивизий.

Я прочитал запись. Огнестрельное в грудь и плечо, состояние тяжёлое, прогноз сдержанный.

Огурцов рядом, читал поверх моей руки.

– Серёж.

– Я знаю.

– Прогноз сдержанный.

– Знаю.

– Это значит, что выживет.

– Знаю. Не сразу. Но сегодняшняя сводка не говорит, что не выживет.

– Тогда едем.

– Едем.

Я взял у Зыкина пропуск, отписался Калюжному, что отбываю на трое суток. Калюжный кивнул, ничего не спросил. У него уже была привычка не спрашивать про мои отлучки. Конев меня отпускал, Калюжный это знал.

Игнатов завёл машину. Огурцов сел рядом со мной. Дорога была дальняя, к Молдавии шла по освобождённой Украине через Винницкую и Каменец‑Подольскую области, около шестисот километров. С учётом дорог и пропусков на постах два с половиной дня.

Я смотрел в окно.

– Сёма.

– Я.

– Я хочу одно сказать.

– Слушаю.

– Если Дёмин не дотянет до моего приезда, я хочу быть рядом, когда сообщат жене.