– Жена у Дёмина в Москве.

– Я знаю. Если не дотянет, я еду в Москву.

– Поедешь.

– Конев отпустит.

– Конев отпустит.

– Не вернёмся к Коневу до начала мая, может быть.

– Может быть.

Огурцов помолчал.

– Серёж. У Дёмина детей нет?

– Нет. Они с Полиной поженились в тридцать восьмом, потом сразу армия. Не успели.

– Значит, только Полина.

– Только Полина.

– Это с одной стороны меньше горя, с другой стороны она одна.

– Она одна.

Я смотрел на проплывающие за окном поля. Апрельская Украина, чёрная земля, кое‑где уже зеленело. Через полтора месяца тут будет хлеб.

– Сёма.

– Я.

– Я Дёмина с июля сорок первого помню.

– Я тоже.

– Он был сержант с двумя месяцами стажа.

– Я помню.

– Сейчас он полковник, командир полка.

– Я знаю.

– Это была наша работа.

– Это была.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Дёмин дотянет.

– Откуда знаешь.

– У меня предчувствие.

– Хорошее или плохое.

– Хорошее.

Я кивнул. Предчувствия Огурцова работали, как правило, в обе стороны. Когда он чувствовал хорошо, обычно выходило хорошо. Когда чувствовал плохо, тоже сходилось. Но он редко говорил предчувствия вслух. Если сказал, значит, проверял внутри.

В Олексу мы доехали к вечеру второго дня.

Село лежало на холме, над небольшой речкой, впадавшей в Днестр. Распутица здесь уже прошла, дороги были подсохшие. Санбат располагался в школе. У школы стояли несколько грузовиков, лошади, ходили санитары.

Я подошёл к дежурному в коридоре. Это был молодой военврач третьего ранга, лет двадцати восьми.

– Подполковник Ларин. Где полковник Дёмин.

– Палата номер три. На втором этаже. Состояние стабильное, в сознании.

– В сознании.

– Со вчерашнего утра.

– Я могу пройти.

– Можете.

Я пошёл. Огурцов за мной. На втором этаже был коридор с шестью дверями. Палата номер три у дальней стены. Я постучал.

– Войдите.

Палата была маленькая, на одного. Дёмин лежал на койке у окна. Гимнастёрка снята, грудь забинтована широко, левая рука зафиксирована. Лицо бледное, заросшее, под глазами тени. Но взгляд был ясный.

Он увидел меня, попытался приподняться.

– Лежи.

– Серёж.

– Лежи, Дёмин.

Я подошёл, сел на табурет рядом.

– Как ты.

– Терпимо.

– Серьёзно как.

Дёмин помолчал.

– Серёж. Я не вернусь в этот полк.

– Я понимаю.

– Грудь задело лёгкое. Подходящих движений у меня не будет долго. Командовать полком на марше с такой грудью не смогу.

– Знаю.

– Жукова я больше не догоню.

– Я не уверен, что это плохо.

– Может быть.

Он закрыл глаза. Открыл.

– Серёж.

– Я.

– Расскажи, как.

Я смотрел на него.

– Как ты получил.

Дёмин подумал.

– Полк форсировал Днестр у Атак. Это участок восточнее Сорок. Мы перешли реку в ночь на восемнадцатое апреля. Передовые батальоны закрепились на правом берегу к рассвету. Я перешёл утром, чтобы координировать на плацдарме.

– Дальше.

– На плацдарме был немецкий миномётный обстрел. Я стоял с командиром первого батальона, обсуждали закрепление. Мина легла в десяти шагах. Командира убило сразу. Меня осколками.

– Кто командир.

– Капитан Ноздрин. Молодой, лет двадцати семи. Из пополнения декабрьского.

– Долго был в полку.

– Четыре месяца.

– Запишу.

– Запиши.

Огурцов из угла, тихо.

– Сёма.

– Я.

– У тебя тетрадь.

– Со мной.

Я открыл тетрадь. Записал. Ноздрин, капитан, командир первого батальона, погиб восемнадцатого апреля сорок четвёртого, у Атак, на плацдарме.

Дёмин смотрел.

– Тетрадь толстая стала.

– Около пятисот.

– Шукшина имена переписаны.

– Переписаны.

– И ещё у тебя там Иваньковского.

– У меня сейчас сборная.

– Хорошо.

Помолчали.

– Дёмин.

– Я.

– Что говорят врачи.

– Говорят, в строй через четыре или пять месяцев. Возможно, шесть. К сентябрю или октябрю.

– Это нормально.

– Нормально, если выходит война к маю или к лету сорок пятого, как ты говоришь. Если затянется до сорок шестого, я ещё успею.

– Я не думаю, что затянется.

– Ты не думал. Ты знал.

Я думал.

Дёмин не первый раз меня так пробовал. Без давления – просто прокидывал слово и смотрел, как я реагирую.

– Дёмин.

– Я.

– Ты знаешь, что я не отвечу.

– Знаю. Я не для ответа спросил.

– А для чего.

– Чтобы услышать, как ты не отвечаешь. Это тоже информация.

– Какая.

– Что ты по‑прежнему молчишь. Значит, по‑прежнему есть, о чём молчать. Значит, всё на своём месте.

– Хорошо.

– Хорошо.

Помолчали.

– Серёж.

– Я.

– Что ты будешь делать.

– Когда.

– После войны.

Я думал.

– Дёмин. Я ещё не решил.

– Тарасов рассчитывает на встречу.

– Я знаю. Я обещал писать.

– Это мало.

– Что мало.

– Писать. Я тоже рассчитываю не на письма. На встречу.

Я смотрел.

– Дёмин.

– Я.

– Я обещаю встречу. Без числа. Когда сможем.

– Согласен.

– Где.

– Я не знаю. Я ещё не решил, где буду жить после войны. Полина в Москве. Возможно, в Москве. Возможно, нет.

– Почему нет.

– Москва после войны будет тяжёлая. Слишком много памяти. Может, уедем в маленький город.

– Подмосковье.

– Может быть. Сейчас не думаю.

– Когда подумаешь, напишешь.

– Напишу.

Помолчали.

– Дёмин.

– Я.

– У меня одна просьба.

– Слушаю.

– Полину я предупрежу о ранении сегодня вечером, телеграфирую из штаба фронта, как вернусь.

– Я уже телеграфировал. Через санбатского старшину.

– Что написал.

– «Лёгкое ранение, состояние стабильное, в санбате, скоро напишу».

– Ты не написал лёгкое.

– Написал. Не хочу её пугать раньше, чем сам напишу подробно.

– Это хитрость.

– Это нормальная хитрость.

– Хорошо.

– Серёж.

– Я.

– Я ей напишу подробно через неделю или две, когда сам пойму, что у меня впереди. Сейчас рано.

– Это правильно.

– Знаю.

Помолчали.

Я смотрел.

Дёмин был ровный. Не такой, как в июне сорок первого – другой. Старше. Жёстче. Но в основе – тот же, я узнавал.

Я подумал, что он, наверное, выйдет.

Не «выйдет в строй» в смысле обратно к полку. А вообще выйдет из этой палаты, доживёт до конца войны, и мы с ним ещё встретимся. Это было важнее, чем командование полком.

– Дёмин.

– Я.

– Я рад, что ты живой.

– Я тоже.

– Не «рад», что выйду из строя. Рад, что живой.

– Да.

Огурцов из угла подошёл.

– Майор.

Дёмин посмотрел.

– Сёма. Я полковник.

– Я знаю. Я тебя по‑старому называю. Как помню.

– Зови как помнишь.

– Майор.

– Я.

– Я тебе ничего не скажу нового, я просто рядом постоял.

– Спасибо, Сёма.

– Не за что.

Огурцов кивнул, отошёл к окну.

Я смотрел, как они оба, Дёмин и Огурцов, вели короткий разговор без слов. Дёмин и Огурцов с июля сорок первого. Дольше, чем многие женатые знают друг друга.

Это был мой ближний круг, истончавшийся.

Кулик мёртвый. Безуглов мёртвый. Шукшин мёртвый. Сейчас Дёмин выходил из строя живым, но без активной работы на ближайшие месяцы.

Оставались Огурцов рядом, Тарасов где‑то на марше, Бережной где‑то на марше, Иваньковский в дивизии, Корнилов в дивизии, Гаранин в дивизии, Шмыгалёв в армии. Все живые, все в строю.

Это было много. И мало.

Я просидел у Дёмина два часа.

Под конец он начал уставать. Я видел, что разговор ему даётся тяжелее, чем он показывает.

– Дёмин.

– Я.

– Сплю.

– Иди.

– Завтра утром зайду.

– Зайди.

Я встал. Огурцов вместе со мной.

В коридоре нас встретил молодой военврач.