Рудаков смотрел на карту.

— Поставлю отделение, — сказал он наконец. — Твоё.

Я кивнул.

— И пулемёт Харченко туда, — добавил я.

— Харченко туда, — согласился Рудаков. — Всё?

— Почти, — сказал я. — Ещё одно. На дороге от Ярцево к переправе — немцы могут попробовать отрезать подкрепление, если узнают, что мы пришли. Нужна засада на дороге.

— Засада где?

— Там, — я показал на карте. — Поворот, лесной массив с двух сторон. Если они пустят разведку по дороге — накрываем там, не пускаем к городу.

Рудаков смотрел на карту долго.

— Кто пойдёт?

— Я, — сказал я.

— Ты только что поставил себя на северный фланг.

— Сначала — засада, — сказал я. — Если немцы не сунутся к вечеру — возвращаюсь на фланг. Если сунутся — там и буду.

— А если сунутся и на фланг одновременно?

— Тогда Огурцов за старшего на фланге, — сказал я. — Он справится.

Рудаков смотрел на меня.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты ефрейтор.

— Так точно.

— Командуешь как полковник.

Я промолчал.

— Это не жалоба, — сказал он. — Просто наблюдение. — Он снова посмотрел на карту. — Бери людей, организуй засаду. Пять человек — больше не дам.

— Хватит, — сказал я.

Засаду я поставил на повороте, как планировал.

Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова — Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.

Ждали два часа.

Немцы пришли в начале четвёртого — небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров — видимо, считали дорогу безопасной.

Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.

— Огонь, — сказал я.

Первые три секунды — по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил — и оказался в секторе Деревянко.

Из кузовов посыпала пехота.

Немцев было больше, чем казалось — я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.

— Уходим, — сказал я.

— Уже? — спросил Фомин.

— Уже, — сказал я. — Мы сделали своё.

Мы сделали главное — перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него — проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.

Ушли в лес — быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте — мимо.

Фомин получил осколок в плечо — не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.

— Терпишь? — спросил я.

— Терплю, — сказал он. — Больно.

— Потерпи ещё.

— Сколько?

— До переправы.

Он терпел.

На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.

Огурцов встретил нас — стоял у края окопа, смотрел на реку.

— Тихо? — спросил я.

— Тихо, — сказал он. — Пока. Харченко говорит — видел движение на том берегу. Час назад.

— Готовятся, — сказал я.

— К чему?

— К ночной переправе, — сказал я. — Ночью попробуют.

— Откуда знаешь?

— Логика, — сказал я. — Днём мы их видим. Ночью — нет. Если я командовал бы той стороной — попробовал бы ночью.

Огурцов смотрел на реку.

— Ладно, — сказал он. — Что делаем?

— Ждём, — сказал я. — Не спим. Харченко — глаза на воду. Остальные — по секторам. Если полезут — сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.

— Жестоко, — сказал Огурцов.

— Война, — сказал я.

— Война, — повторил он. — Да.

Они попробовали в три ночи.

Тихо — почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку — все замерли.

Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.

Я ждал.

Десять метров.

— Харченко, — сказал я.

Харченко открыл огонь.

Бой был короткий — минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега — двое, трое — были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.

Потом тишина.

Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.

— Отбили, — сказал он.

— Отбили, — согласился я.

— Это и есть война? — спросил он тихо. — Вот так — стоишь, ждёшь, стреляешь?

— Иногда, — сказал я. — Большую часть времени — именно так.

— Я думал, будет по-другому.

— Как?

— Не знаю. — Он помолчал. — Понятнее, что ли.

— С опытом становится понятнее, — сказал я.

— Когда?

— Постепенно.

Он кивнул. Смотрел на воду.

Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо — ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.

— Ларин, — сказал вдруг Огурцов.

— Да.

— Рудаков написал что-то сегодня. Я видел — отдал посыльному в штаб.

— И?

— И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи — «для включения в реляцию по Ларину С. И.»

Я посмотрел на него.

— Видел чётко?

— Чётко, — сказал Огурцов. — Буквы крупные.

Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт — наблюдение, реляция — основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию — третий человек после Капустина и Сереброва.

Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.

Я не просил об этом ни одного из них.

— Ладно, — сказал я.

— Ладно? — переспросил Огурцов. — Это всё?

— А что ещё?

— Не знаю, — сказал он. — Я бы, наверное, обрадовался.

— Я обрадовался, — сказал я. — Просто тихо.

Огурцов смотрел на меня секунду.

— Странный ты, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— И ещё скажу, — пообещал он. — Пока война не кончится.

— До победы, значит, — сказал я.

— До победы, — согласился он серьёзно.

Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо — немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.

Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа — давить, искать слабые места, пробивать.

А наша работа — держать.

Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим — двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.

И три документа, которые пошли наверх.

Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.

Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.

Или не ждали — терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.

Не моё дело.

Моё дело — вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.

Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно — так, как я показал ещё в первые дни.

Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.

Научился.

Рудаков появился на нашем фланге утром.

Пришёл пешком, один, без посыльного — просто шёл вдоль линии обороны и смотрел. Я видел его издали: невысокий, быстрый, руки за спиной, голова чуть вперёд — так ходят люди, которые думают на ходу. Остановился у каждого пулемётного гнезда, поговорил с бойцами, посмотрел на реку.

Ко мне подошёл последним.

— Ночью отбили, — сказал он.

— Отбили.

— Харченко доложил — человек восемь в воде.

— Примерно, — согласился я. — Точнее в темноте не считал.

— Не надо точнее. — Он смотрел на реку. — Они ещё попробуют.

— Попробуют сегодня ночью или подождут, — сказал я. — Зависит от того, насколько им нужен этот участок.

— Насколько нужен?

— Если форсируют здесь — выходят в тыл к переправе, — сказал я. — Переправа в их руках — весь западный фланг рассыпается. Значит, нужен.