Ровно в полночь Иваньковский – снова налил.

– Товарищи. С Новым годом.

– С Новым годом!

Выпили.

Огурцов – тихо, мне на ухо:

– Серёж.

– Да.

– Я хочу сказать.

– Слушаю.

Огурцов поднял стопку. Я – тоже.

– Товарищи, – сказал Огурцов громко, чтобы слышали все. – Я скажу один тост.

Все обернулись.

Огурцов был – первый раз за вечер заговоривший. Это был – необычный момент. Старшина за столом гвардейских командиров – обычно молчит. Но здесь – Огурцов был – особый.

– Товарищи. Я с Лариным с июня сорок первого. Я думал – не доживу до сорок второго. Думал – не доживу до сорок третьего. Думал – не доживу до сорок четвёртого. Сейчас – стою и думаю, что доживу до сорок пятого. Это – большая перемена.

Все слушали.

– Я – за то, чтобы все, кто сейчас за столом – дожили до сорок пятого. И – за то, чтобы Берлин – был в сорок пятом, а не в сорок шестом или седьмом.

Пауза.

– Это всё.

Иваньковский – не сразу – отозвался.

– Старшина. За что ты так точно – за Берлин?

– Это Ларина мысль. Берлин – точка финала. До неё – нужно дойти.

– Когда – Ларин думал, что Берлин будет?

Огурцов посмотрел на меня.

– В сорок четвёртом, – сказал я. – Я думал в начале – в мае.

– Сейчас?

– Сейчас – конец сорок четвёртого, начало сорок пятого. Иваньковский поправил.

– То есть – год.

– Год.

Иваньковский поднял свою стопку.

– Тогда – за Берлин.

– За Берлин!

Все подняли. Чокнулись. Выпили.

Я смотрел в стопку.

В голове – был не только Берлин. В голове – была – тетрадь. Двести семьдесят восемь имён. И – двадцать девять ближних. Кулик, Безуглов, Зуев, Капустин, Рябов, Кудрявцев, и многие, кого я держал в голове отдельно от тетради. Все – были в этом Новом году вместе со мной. И – за этим столом – и в моей голове.

Я тихо сказал – самому себе, не громко:

– Год.

Огурцов сидел рядом – слышал.

– Год, – повторил он.

– Хватит.

– Если будем идти – хватит.

– Будем идти.

– Тогда – хватит.

После полуночи – мы с Огурцовым вышли из избы.

На улице – мороз, ясно. Полная луна над Днепром. Лёд на реке – толстый, белый. Снег на полях – нетронутый, метров за пятьсот к лесу.

Огурцов закурил. Я стоял рядом.

– Сёма.

– Да.

– Это – четвёртый Новый год.

– Знаю. Считал тоже.

– На первом – нас было трое. На втором – пятеро. На третьем – двое. На четвёртом – восемь.

– Это арифметика.

– Это – счёт живых.

– Не считай – мёртвых. Они не за столом.

– Они – в голове.

– Голова – не стол. Не путай.

– Не буду путать.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Да.

– Я – хочу сказать.

– Слушаю.

– Я в июне сорок первого думал – что я простой деревенский. Сейчас – думаю, что – не простой.

– В каком смысле?

– Я – четыре года живу под боком у тебя. Я многое – другое. Я не знаю – как буду в деревне после войны. Я отвык.

– Сёма.

– Да.

– Ты – вернёшься.

– Я – вернусь, Серёж. Но – другим. Корова – как меня встретит, я не знаю.

– Корова не поменяется. Ты – да.

– Это – то и страшно.

– Не страшно. Это – нормально.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Я – благодарен тебе.

– Я тебе – больше.

– Не больше. Одинаково.

– Одинаково.

Помолчали.

Где‑то далеко – над Днепром – громыхнуло. Не близко, очень далеко. Может, артиллерия. Может, обвал льда. В новогоднюю ночь всё кажется значительным.

– Серёж.

– Да.

– Год.

– Год.

– Хватит.

– Хватит.

Мы стояли молча – двое мужчин, у избы, в первой ночи сорок четвёртого года, под полной луной, над Днепром, на западном берегу.

Передо мной – была – половина дороги.

Сзади – была – другая половина.

Я не оборачивался. По привычке с июня сорок первого.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал – себе, не мне:

– Хороший был сорок третий.

– Хороший.

– Жалко, что прошёл.

– Не прошёл, – поправил я. – Он – в нас.

Он подумал и кивнул.

– Логично.

Это было – одна из тех точных огурцовских интонаций, которые я слушал три с половиной года и не мог – повторить.

Год – хватит.

Если – будем идти.

Будем.

Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил – сделать к концу января. Я делал.

Огурцов сидел напротив, чистил какую‑то железку – не пойму даже, что, что‑то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.

– Сёма.

– Я.

– Январь начался.

– Начался.

– Это последний январь.

– Думаю, да.

– Не точно.

– Не точно.

Огурцов смотрел на железку.

– Серёж.

– Да.

– Я последнее время – заметил.

– Что?

– Я меньше говорю.

– Я тоже.

– Это – нормально?

Я думал.

– Не знаю. Может, нормально. Может – устаём.

– Я не устаю физически.

– Я тоже.

– Тогда – это другое.

– Другое.

Мы помолчали.

Я писал. Он чистил железку. За окном – январский Киев. Не разрушенный – раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю – стал – чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник – приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.

– Сёма.

– Да.

– Я подумал. Может, мы говорим меньше – потому что меньше – нового.

– В каком смысле?

– Мы три года говорили о новом. Каждый день – новое место, новый бой, новые люди. Сейчас – место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.

– Это – не плохо.

– Не плохо.

– Это – нормально для долгой совместной жизни.

– Так живут – старики?

– Старики, и – старые знакомые. Все.

– Тогда – мы стали старые знакомые.

– Мы стали старые знакомые.

Огурцов кивнул. Снова – над железкой.

Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.

Кабинет у него теперь был – большой. На карте – обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2‑й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты – отметка о готовящейся операции. Корсунь‑Шевченковский – название читалось на крупной кальке.

– Подполковник Ларин.

– Так точно.

– Поздравляю с новым званием, окончательно. Документы пришли вчера.

– Спасибо, товарищ генерал армии.

– Не за что. Садитесь.

Я сел.

– Ларин. У меня – операция в феврале. Окружение немецкой группировки в районе Корсунь‑Шевченковского, совместно с 1‑м Украинским. Ватутин и я. Большая операция. Похоже на Сталинград – но меньше масштабом.

– Знаю.

– Откуда – знаете?

Я подумал. С Коневым я был – открыт, в той мере, в которой возможно.

– Видел переброску ваших частей. Видел, что у Ватутина движется параллельно. Похоже на сходящиеся удары. Это – стандартная схема окружения.

Конев чуть приподнял бровь. Это был его – максимум выражения.

– Ларин. Вы – оперативно зрячий.

– Спасибо.

– Это – не комплимент.

– Знаю.

Конев откинулся.

– У меня к вам – задача. Не на дивизию, на корпус. Двадцать третий стрелковый корпус – командир генерал‑майор Окулов. Принимает участие в операции. У него – три дивизии, одна – с проблемами координации. Я хочу, чтобы вы за три недели – поправили координацию во всём корпусе. Не в дивизии – в корпусе.

– Корпус – это другая работа.

– Знаю. Но – у вас опыт. И – я больше – некому отдать.

– Понимаю.

– Окулов – толковый. Но он сам не справляется с координацией между своими дивизиями. Это – болезнь корпусного звена в нашей армии. Я хочу – её решить.