— Почему нет?

— Потому что вы написали правду, — сказал я. — Правда меня не беспокоит.

Он смотрел на меня.

— Интересный ответ, — сказал он.

— Единственно возможный.

Он думал секунду.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я всё-таки найду объяснение. Когда-нибудь.

— Когда найдёте — скажите, — сказал я.

— Скажу, — пообещал он. И ушёл.

Вечером я сел и написал сам.

Не рапорт, не записку — просто в тетради. Для себя. Что произошло за два месяца, что понял, что нужно сделать.

Пункт первый: цепочка работает. Капустин — Серебров — Рудаков — Громов — Зуев. Пять человек написали наверх. Это уже не случайность, это система, которая образовалась сама.

Пункт второй: я не могу её контролировать. Могу только делать своё дело так, чтобы то, что пишут, было правдой.

Пункт третий: впереди — Вязьма. Я знал это. Знал, что в октябре немцы замкнут кольцо и в котёл попадут пять армий. Миллион человек. Это было записано в истории, которую я знал. И я не мог остановить это. Не мог — масштаб не тот.

Но мог попробовать вытащить своих.

Пункт четвёртый: Рудаков слушает аргументы. Это главное.

Я закрыл тетрадь.

Снаружи начинался дождь — мелкий, тихий, осенний. Август заканчивался. Впереди — сентябрь, потом октябрь, потом самое страшное.

Я знал это.

И всё равно работал.

Потому что другого варианта не было.

Немецкий снайпер появился в первых числах сентября.

Первым он убил связного — молодого парня, который бежал от штаба к передовой с пакетом. Выстрел был один, с большого расстояния, пуля вошла в шею. Парень упал и не встал. Пакет так и лежал рядом, пока его не подобрали.

Вторым — сержанта Колесникова. Тот стоял у блиндажа, разговаривал с бойцом. Выстрел — и Колесников осел, не закончив фразы.

Третьим — рядового, который просто вышел за угол блиндажа.

Три выстрела за три дня. Три убитых. И полное непонимание — откуда, с какой позиции, в какое время.

Рудаков вызвал меня после третьего.

— Знаю, зачем зовёте, — сказал я, входя.

— Тогда слушай, — сказал он. — Трое убитых, люди боятся выходить из укрытий. Это начинает влиять на боеспособность. Нужно решить.

— Дайте мне двое суток.

— Зачем двое?

— Потому что снайпера за один день не вычислить, — сказал я. — Нужно понаблюдать. Понять систему.

Рудаков смотрел на меня.

— Система у снайпера?

— У хорошего — да, — сказал я. — Хороший снайпер работает не случайно. Он выбирает позицию заранее, цели — по приоритету, время — по освещению. Если понять его логику — найдёшь его.

— А если плохой?

— Плохой бы не попал три раза с первого выстрела, — сказал я. — Это хороший.

Двое суток я наблюдал.

Не из укрытия — именно наблюдал, выходил на позиции, смотрел на местность. Это был риск, я понимал. Но иначе нельзя: чтобы найти снайпера, нужно смотреть его глазами. Смотреть его глазами — значит, выйти туда, куда он смотрит.

Огурцов ходил рядом и молчал. Он уже понял, что в такие моменты лучше молчать.

Первый день: я изучал направления выстрелов. Все трое убитых падали по-разному — это говорило об угле. Связной упал вперёд — значит, выстрел сзади или сбоку, с востока. Колесников осел вбок — выстрел с севера. Рядовой — почти на месте — строго с запада или чуть с юго-запада.

Три разных направления. Значит, снайпер менял позицию — или позиций несколько.

Скорее всего несколько.

Второй день: я искал позиции.

Лес на севере — подходящий, густой, много деревьев с хорошим обзором. Восточнее — разбитый хутор, там были стены, за ними можно укрыться. Юго-запад — пологий холм, поросший кустарником. Отличная позиция: сектор обзора широкий, отход по оврагу.

Три позиции, три направления. Всё сходится.

Вечером второго дня я лежал на опушке и смотрел на холм на юго-западе. Долго, часа три. Солнце садилось за холм — это важно: снайпер на западной позиции работает во второй половине дня, когда солнце светит нам в глаза, а у него — сзади.

Я ждал.

В половине пятого — отблеск. Секундный, едва заметный. Оптика: когда снайпер ведёт цель, окуляр прицела иногда даёт блик. Нужно знать, куда смотреть, и смотреть долго. Я знал и смотрел.

Холм. Примерно середина, там где куст разросся у двух валунов.

Я запомнил точку.

Вечером доложил Рудакову.

— Три позиции, — сказал я. — Северная — в лесу, там ель с раздвоенным стволом, хороший обзор. Восточная — на хуторе, вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Юго-западная — холм, у двух валунов.

Рудаков смотрел на мою схему.

— Откуда знаешь?

— Углы падения, — сказал я. — И на холме сегодня видел блик оптики.

— Видел?

— Да.

— Снайперской оптики?

— Возможно, — сказал я. — Или бинокль. Но на позиции у валунов.

— И что теперь?

— Теперь — нейтрализовать, — сказал я. — Я пойду ночью. Один.

— Один?

— Двое — шумнее, — сказал я. — Один человек в ночном лесу — это нормально. Двое — уже много.

Рудаков молчал секунду.

— Ты умеешь работать один в ночном лесу, — сказал он. Не вопрос.

— Умею.

— Откуда?

Я посмотрел на него.

— Дед охотник, — сказал Рудаков раньше меня. И первый раз за всё время — усмехнулся. По-настоящему, не краем рта. — Иди. Только не геройствуй.

— Все говорят — не геройствуй, — сказал я.

— Потому что все понимают, что скажешь ты, — сказал он.

Вышел в полночь.

Взял трёхлинейку с оптическим прицелом — у нас была одна такая, трофейная, советская ещё, нашли в разбитом штабном грузовике. Прицел ПЕ, старый, но рабочий. Я пристрелял её двумя выстрелами днём — негромко, в лес, Рудаков разрешил.

Нож на поясе. Фляга. Больше ничего — лишний вес в ночной работе это минус.

Лес принял меня сразу — темнота, запах хвои, тишина. Я шёл медленно, очень медленно — выбирал каждый шаг. Сухая ветка под ногой в тишине — это выстрел по громкости. Обходил, проверял носком ботинка, потом переносил вес.

К холму подошёл с запада — с той стороны, откуда он не ждал. Его позиция смотрела на восток, на наши позиции. Сзади — слепая зона.

Поднимался по-пластунски последние тридцать метров. Трава мокрая, роса, холодно. Тело молодое, не замерзало быстро — ещё одно преимущество, которое я давно принял как данность.

Двадцать метров до валунов.

Пятнадцать.

Я остановился. Слушал.

Дыхание — ровное, тихое. Там кто-то был. Между валунами, под кустом. Я чувствовал присутствие раньше, чем услышал: запах, едва уловимый — табак, немецкий, другой, чем наш.

Снайпер ночевал на позиции.

Я лежал и думал. Варианты: подойти вплотную и работать ножом — риск, если он проснётся в правильный момент. Отстрелить с пятнадцати метров — шум, немцы услышат. Подождать рассвета — опасно, он начнёт работать с рассветом, может убить ещё кого-то раньше, чем я среагирую.

Я выбрал первый вариант.

Полз последние пятнадцать метров двадцать минут. Двадцать минут на пятнадцать метров — по сантиметру, без звука. Трава не шуршала. Земля не скрипела.

У валуна остановился.

Человек лежал под кустом, накрытый плащ-палаткой. Дышал ровно — спал или делал вид, что спит. Снайперская винтовка рядом — я видел силуэт.

Я ждал ещё минуту.

Потом — быстро.

Четыре секунды.

Снайпер не успел ничего — ни крикнуть, ни схватить оружие.

Я лежал рядом и слушал лес. Тихо. Никакого движения.

Потом осмотрел позицию. Хорошая — немец работал профессионально: кустарник срезан с одной стороны для сектора обзора, с другой оставлен для маскировки. Отход — по оврагу за валунами. Всё продумано.

Я взял его винтовку.

Mauser 98k с оптическим прицелом Zeiss — хорошая оптика, лучше, чем наша трофейная. Подсумок с патронами, тридцать шесть штук. Документы в нагрудном кармане.

Вернулся до рассвета.

Рудаков увидел оптику и всё понял без слов.