Я думал.

– Иваньковский. У меня в штабе – другая работа. Не в дивизиях. Я скучаю.

– По чему?

– По тому, что вижу человека в лицо. В штабе – карта на столе, цифры, дивизии как номера. Конев работает с этим легко. Я – нет.

– Тогда – оставайся в дивизиях.

– Конев – пускает меня. Я могу выезжать. Сейчас вот – у тебя.

– Это и хорошо.

– Хорошо.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.

– Я слышал – у тебя в Большой Луке что‑то было.

Я смотрел на него.

– Откуда слышал?

– Зыкин Коневу сказал. Конев – мне, когда мы говорили на прошлой неделе по телефону.

– Конев тебе сказал?

– Сказал. Без подробностей. Что – ты в той деревне видел детский ботинок, и что – это меняет работу.

Я кивнул.

– Зыкин не должен был.

– Зыкин – иногда говорит то, что считает важным. Не служебное.

– Зыкин – родственная душа Огурцова.

– Это видно.

Иваньковский налил мне чая. Свой – тоже. Подвинул кружку.

– Серёжа. Я хочу одну вещь сказать.

– Слушаю.

– Я в той Большой Луке – не был. Но – у меня в дивизии есть рота, которая через таких мест прошла за этот год – двадцать три. Двадцать три деревни, целых, но без жителей. Мне ротный записку положил – на каждой. Хотел, чтобы я знал.

– Это – двадцать три.

– Двадцать три. И – это только моя дивизия.

– Я понимаю.

– Я говорю – чтобы ты знал. Большая Лука – не одна. Мы все – этим живём, не только ты.

– Я не считал – что только я.

– Иногда – после такой картины – кажется, что – только ты.

Я кивнул. Это было точно. После Большой Луки – у меня было ощущение, что я наткнулся на что‑то особенное. Иваньковский поправил. Это было – обычное, повторяющееся, везде.

– Иваньковский.

– Да.

– Спасибо за поправку.

– Не за что.

– Это – расширяет ответственность.

– Знаю.

– Раньше – у меня была Большая Лука. Сейчас – двадцать три, через тебя одного. Через всех – много тысяч.

– Много тысяч. Поэтому – мы и идём.

– Поэтому – мы и идём.

Помолчали.

– Серёжа.

– Да.

– Скажи мне одну вещь.

– Слушаю.

– Когда мы – кончим войну?

Я смотрел на него.

– Иваньковский. Я не могу тебе сказать – точно.

– Не точно. Прибл approximately.

Я думал.

– Конец сорок четвёртого. Может – начало сорок пятого. Не позже.

– Это – год‑полтора.

– Год‑полтора.

– Это много.

– Очень много.

– Я надеялся – короче.

– Я тоже.

– Но – год‑полтора – реально.

– Реально.

Иваньковский кивнул.

– Тогда – каждый день – на счёту.

– Каждый день – на счёту.

Я поднял кружку чая.

– За каждый день.

Иваньковский поднял свою.

– За каждый день.

Чокнулись. Выпили.

Огурцов был со мной.

Шёл первое ноября.

Восемь месяцев до мая сорок четвёртого – но я сам перестал считать. Иваньковский поправил меня – год‑полтора. Это было – точнее.

Большая Лука – впереди по дороге, освобождённая.

Большая Лука – сзади, в моей голове, всегда.

Хватит, нет хватит.

Только – успеть.

Иваньковский форсировал Днепр в ночь на пятое ноября.

Это был – не главный участок форсирования. Главный шёл севернее, у Лютежа, и южнее, у Букрина. Два больших плацдарма, между ними – несколько вспомогательных. Дивизия Иваньковского – на одном из вспомогательных, в районе села Сваромье. Её задача была – отвлекающая. Привлечь внимание противника к себе, чтобы основные силы могли расширять Лютежский плацдарм.

«Отвлекающая» – это всегда мягкое слово для тяжёлой работы. Дивизию вводят в бой в условиях, когда успех второстепенен. Это – означает, что её не очень поддержат, не очень эвакуируют раненых, не очень снабдят боеприпасами. На главном направлении – все ресурсы. На вспомогательных – что останется.

Иваньковский это знал. Я тоже знал.

– Серёжа.

– Да.

– Это будет тяжело.

– Знаю.

– Ты – со мной до конца?

– Сколько потребуется.

– Конев не отзовёт?

– Не отзовёт. Я ему сказал в последнем письме – пока Иваньковский не на твёрдом плацдарме, я у него.

– Конев согласился?

– Согласился. У него – другие дивизии справляются и без меня.

– Это хорошо.

– Это нормально.

Огурцов был – на КП Иваньковского. Не положено старшине быть на дивизионном КП – но Иваньковский разрешил. Он Огурцова знал по Курску, и принимал – как знакомого человека, не как чужого.

В ноль тридцать пятого ноября началась артподготовка с нашего берега. Артиллерия била не как при основном форсировании – слабее, точечнее, чтобы обозначить: что‑то готовится, но не главное. Это была – обманка. Противник должен был решить – у нас здесь демонстрация, и не подтянуть резервы.

Пока – работало.

В два часа – пошёл первый эшелон. Понтоны, лодки, плоты. У Иваньковского было мало настоящих переправочных средств – на вспомогательных направлениях этого всегда мало. Часть лодок – местные, реквизированные у рыбаков. Часть плотов – связаны бойцами вручную из стволов прибрежного леса.

Я смотрел на карту КП. Иваньковский – у телефонов. Связисты в палатке – постоянно работали.

– Серёжа.

– Да.

– Первая рота – переправилась. Двадцать процентов потерь при форсировании.

– Какая рота?

– Первая первого батальона. Командир – Демчук, лейтенант.

– Жив?

– Жив. Только что доложил с того берега.

– Хорошо.

Двадцать процентов – это было – много. На главном плацдарме у Лютежа потери при форсировании – около десяти. Здесь – двадцать. Это значит – у нас прицельный огонь противника, тщательнее, чем на главном.

Это означало одно – немцы поняли, что и здесь – реальная попытка, а не демонстрация.

– Иваньковский.

– Да.

– Они нас раскусили.

– Знаю.

– Что – продолжаем по плану?

– По плану. У меня нет варианта. Дивизия в воде уже.

– Тогда – продолжаем.

Я смотрел на карту. У Иваньковского на плацдарме был – узкий выступ, около километра в ширину и пятиста метров в глубину. На него – должна была встать первая рота. Плацдарм надо было расширить за следующие двадцать четыре часа – иначе немцы соберут силы и его сбросят.

Главное – что он удержался хоть как‑то.

К рассвету – на плацдарме было два батальона. Третий – на полпути, в воде. Артиллерия противника била по переправе постоянно. Наши потери в воде – росли.

Семь утра. Иваньковский повернулся ко мне.

– Серёжа. У меня – мысль.

– Слушаю.

– Левее наш плацдарм – лес. На том берегу, метров четыреста ниже по течению, где мы переправляемся. Лес заброшенный, в нём, по донесениям разведки, никого не должно быть.

– И?

– Если я туда переброшу – небольшую группу – они смогут обстрелять немецкие позиции в тыл. С неожиданного направления.

– Сколько человек?

– Рота. Сто человек.

– Это – десятая часть твоего личного состава на плацдарме.

– Знаю.

– Если они там попадут в засаду – потеряем десятую часть.

– Если не попадут – отвлечём огонь от главной переправы. Сэкономим больше.

Я думал. На карте – лес был – точкой, в которую противник, по логике, должен был тоже выставить наблюдение. Но если разведка говорит – пусто, значит, он этого не сделал. Это было – окно.

– Иваньковский.

– Да.

– Я согласен. Но – кого посылать?

– Лысенков предложил третью роту второго батальона. Командир – старший лейтенант Севастьянов. Ребята с плацдарма, прошли уже первую линию.

– Они уставшие.

– Уставшие. Но они уже на том берегу.

– Кто пошлёт их на эту операцию?

– Лысенков сам. Через двадцать минут. Дай мне твоё одобрение – формальное.

Я смотрел на Иваньковского.

– Ты не нуждаешься в моём одобрении.

– Не нуждаюсь по службе. Нуждаюсь по делу. Я хочу – чтобы ты сказал.