Огурцов в тот же день нашёл меня у карты. – Серёж. – Я. – Витебск. – Знаю. – Это что значит. – Это значит, что группа армий «Центр» больше не цельная. Скоро начнут окружать по частям. – До Минска сколько. – Десять‑двенадцать дней, если темп не упадёт. – Это быстро. – Это очень быстро.

Огурцов помолчал. – Серёж. – Я. – Я хочу одно сказать. – Слушаю. – Я слежу за картой с начала. Каждый день. – Знаю. – Я вижу, как стрелки идут. – И? – И я понял, что ты говоришь три года про метод. Что он должен работать без тебя. Вот он работает. – Да. – Это приятно смотреть? – Это самое приятное, что я видел за три года. – Хорошо.

Четвёртого июля освободили Минск.

В тот же день Жуков собрал штаб на короткое совещание. Не поздравительное – планирование следующего этапа. Минск взят, но немцы уходят на запад, в сторону Польши. Нужно преследовать.

После совещания Жуков задержал меня. – Ларин. – Да. – Вы хотите что‑нибудь сказать по операции. – По первой части – нет. По второй части – есть. – Говорите. – Преследование тяжелее прорыва. В прорыве все знают задачу. В преследовании задача меняется каждый день. Стыки снова разойдутся – темп высокий, дивизии растянутся. Нужна точечная работа снова. – Вы готовы. – Готов. – Тогда – выезжайте с завтра. Список дивизий – у Малинина. Другой список, уже на втором этапе.

Я вышел от Жукова. В коридоре Огурцов. – Ну. – Выезжаем завтра. – Снова дивизии. – Снова. – Хорошо.

Мы выезжали утром пятого июля.

Я уложил вещмешок – у меня всегда было мало вещей. Тетрадь в нагрудный карман. Планшет через плечо. Больше ничего важного.

Огурцов уже ждал у машины. Новый водитель – не Игнатов, другой. Фамилия Дубов, молодой, молчаливый, хороший водитель.

– Сёма. – Я. – Шабалин поедет с нами? – Нет. Шабалин у Малинина остался. – Жаль. – Он передал свой список.

Я посмотрел. – Свои имена – отдал? – Отдал. Я к нему вчера вечером зашёл. Он продиктовал. Восемнадцать человек. – Ты записал. – Записал в твою тетрадь, на последних страницах.

Я взял тетрадь. Открыл конец. Там, убористым огурцовским почерком – восемнадцать строк. Имена, звания, даты, места.

– Сёма. – Я. – Ты делаешь это сам теперь. – Делаю. – Без моей просьбы. – Без. – Это хорошо. – Я знаю.

Дубов завёл мотор. Мы тронулись.

За окном шла освобождённая Белоруссия. Июльское утро, тепло. Дорога мимо сожжённых деревень, мимо полей с воронками, мимо одиноких печных труб там, где до войны стояли дома. Это всё я уже видел на Украине. Здесь – то же самое, только севернее и гуще лес.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

Через полчаса он сказал: – Серёж. – Я. – Помнишь – ты говорил, что хочешь в пущу заехать. По дороге.

Я помнил. Беловежская пуща – то место, через которое мы выходили из окружения в июле сорок первого. По карте – недалеко от нашего маршрута.

– Помню. – По дороге будет? – По дороге. Через Брест пойдём примерно туда же. – Значит, заедем. – Заедем. – Хорошо. – Хорошо.

Помолчали.

– Серёж. – Я. – Три года назад мы из неё шли пешком. В другую сторону. – В другую. – Сейчас – обратно. – Сейчас обратно. – Это правильно. – Это правильно.

Дубов вёл. Белорусская дорога, июль. Впереди были дивизии, которые нужно было настраивать на преследование. За ними – Польша. За Польшей – Германия. За Германией – Берлин.

Ещё одиннадцать месяцев по моим прикидкам. Может, меньше.

Тетрадь лежала в нагрудном кармане.

В ней теперь было около шестисот имён. Моих, Огурцова, Шукшина, Иваньковского, Шабалина. Общая.

Я смотрел в окно.

Идём.

В пущу мы заехали двенадцатого июля.

Это был крюк от нашего маршрута – километров сорок. Дубов свернул без вопросов, я ему сказал куда. Огурцов в машине молчал, смотрел в окно.

Когда лес начался – он изменился сразу. Не постепенно, как бывает при въезде в обычный лес, а резко: асфальт кончился, дорога стала грунтовой, по обе стороны встали старые ели, такие высокие, что верхушки пропадали. Воздух в машине сменился – стало прохладнее, пахло смолой и чем‑то старым, глубоким.

– Серёж. – Я. – Это здесь. – Да.

Дубов ехал медленно. Дорога была узкая, в колдобинах. Три года назад по этой же дороге шли немецкие колонны. До этого – наши колонны на запад. Это была старая дорога, она всё помнила и никому ничего не говорила.

Я попросил Дубова остановить у развилки.

Вышли.

Пуща стояла так же, как в июле сорок первого. Это было первое, что я почувствовал: она не изменилась. Три года войны, немецкая оккупация, охота на партизан, мины, взрывы – а лес стоял. Деревья были те же. Запах был тот же. Птицы пели то же самое.

Огурцов встал рядом. Смотрел в лес.

Я не говорил ничего. Он тоже.

Потом Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Здесь мы выходили. – Здесь. Чуть левее. У той ели с раздвоенным стволом. – Я помню ту ель. – Помнишь? – Я её три раза обходил, когда мы искали дорогу.

Я посмотрел на него.

– Ты не говорил. – Не говорил. Зачем было говорить, мы шли.

Это было типично для Огурцова. Он замечал, запоминал, не говорил, пока не нужно. Три года я знал это его качество и каждый раз удивлялся, когда оно проявлялось.

Мы пошли к той ели.

Она стояла там же. Старая ель, метра четыре в обхвате, с двумя стволами от самого корня, похожая на букву Y. Я узнал её сразу. Именно здесь Капустин остановился и сказал: «Дорога – левее, я слышу».

Я стоял у дерева. Огурцов рядом.

– Капустин говорил «дорога левее». – Да. И мы пошли. – И вышли. – И вышли.

Огурцов потрогал кору рукой.

– Серёж. – Я. – Ты помнишь Капустина хорошо? – Помню. Он был первым. – Первым кем. – Первым, кто принял меня в той жизни. Посмотрел и решил – этому человеку можно доверять. Не спрашивая, кто он. – Как ты сам делаешь. – Как я сам делаю. Я не знал тогда, что это моё. Я взял у него.

Огурцов убрал руку с коры.

– Капустин погиб где. – В сентябре сорок первого. Под Вязьмой. Я его в тетрадь первым записал. – Первым. – Первым.

Помолчали.

– Серёж. – Я. – Я хочу постоять здесь немного. – Стоим.

Мы стояли. Пять минут, может десять. Дубов у машины курил, не подходил. Хороший водитель – понимает, когда нужно оставить людей.

Лес был тихий. Птицы пели, ветер в верхушках. Где‑то далеко – гудение, то ли техника, то ли гром. Не понять.

Огурцов первый заговорил. – Серёж. – Я. – Я вот думаю. – О чём. – В июле сорок первого мы здесь шли. Нас было несколько человек. Из них сколько живых. – Из нашей группы – мы двое. Ещё двое погибли позже, я знаю. Двоих потерял из вида. – Из шести, скажем, – двое наших. – Примерно. – Это треть. – Это треть. – А в дивизии, которая тут через пущу шла в сорок первом, – сколько живых? – Этого никто не знает. – Может, единицы. – Может, единицы.

Огурцов посмотрел наверх, на верхушки елей.

– Серёж. – Я. – Мы с тобой – везунчики. – Везунчики. – Но это не только везение. – Нет. – Это ещё – работа. – Работа. – Это ещё – ты. – Нет. – Не спорь.

Я не стал спорить. Огурцов сказал это так, что спорить было незачем – не для похвалы, а как констатацию.

– Сёма. – Я. – Это ещё и ты.

Огурцов посмотрел на меня. Потом отвернулся к дереву.

– Может быть.

Из пущи мы выехали через час.

По дороге Дубов нашёл местного деда, который шёл из деревни с корзиной. Дубов остановил, спросил, где ближайший колодец. Дед указал, пошёл рядом с машиной – его деревня была в той же стороне.

Дед говорил по‑белорусски, Дубов понимал половину. Дед оказался местным, прожил в Беловежской пуще всю жизнь. Немцы его деревню не трогали – маленькая, не на дороге.

Я спросил через Дубова: не видел ли дед в июле сорок первого, как шли наши солдаты через лес?

Дед подумал.

– Шли. Много шло. Оборванные, раненые. Я давал им хлеб. Все говорили «спасибо», шли дальше. – В какую сторону шли? – На восток. К Кобрину, к Барановичам. Кто куда.