— Наши, — сказал Огурцов за моей спиной.

— Подождём, — сказал я.

Серебров вышел вперёд — один, руки открыты. Постоял у края деревни. Из хаты вышел человек в форме — без знаков различия, но в форме. Они поговорили минуту. Серебров обернулся, махнул рукой.

Мы вошли.

В деревне стоял сводный отряд — около ста двадцати человек, разные части. Командовал капитан Лещенко — молодой, нервный, но держащийся. Он вышел навстречу Рудакову, они обменялись рукопожатием.

— Сколько вас? — спросил Лещенко.

— Триста пятьдесят два, — сказал Рудаков. — Считая присоединившихся.

Лещенко выдохнул — не от радости, от облегчения. Мы утроили его отряд.

— Связь есть? — спросил Рудаков.

— Рация, — сказал Лещенко. — Выходим на штаб армии раз в сутки. Связь плохая, но есть.

— Штаб где?

— Дорогобуж. Пока.

Пока — это слово здесь было самым распространённым. Всё было пока.

Серебров отошёл в сторону — достал блокнот, начал писать. Я наблюдал за ним краем глаза: он писал быстро, не останавливаясь. Три недели наблюдений выходили на бумагу одним потоком — он, видимо, держал всё в голове, ждал момента, чтобы записать.

Капустин встал рядом со мной.

— Вышли, — сказал он.

— Вышли, — согласился я.

— Как ты это оцениваешь?

Я думал секунду.

— Хорошо вышли, — сказал я. — Без потерь, с оружием, с трофеями. Прошли двести с лишним километров по немецким тылам за месяц.

— Это твоя заслуга.

— Ваша, — поправил я. — Вы командовали.

— Я командовал. Ты знал, куда идти.

Я смотрел на деревню — на красный флаг, на людей, которые выходили из хат и смотрели на нас. Местные, не солдаты — пожилые, женщины, дети. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданное: не уверены ещё, хорошее оно или плохое.

— Капустин, — сказал я.

— Да.

— Тот рапорт, который вы писали. В пуще.

— Написал, — сказал он. — Всё, что говорил. Сдам в штаб, когда доберёмся.

— Там про немецкий?

— Там про всё, — сказал он. — Как есть.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я.

Серебров нашёл меня вечером.

Я сидел у колодца — просто сидел, впервые за месяц без конкретной задачи, без маршрута, без засады. Непривычное ощущение. Почти неприятное.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я написал рапорт. Про тебя отдельный раздел.

— Знаю.

— Не знаешь, что там, — поправил он. — Там написано следующее: ефрейтор Ларин Сергей Иванович проявил исключительные навыки тактической разведки, организации засад, работы с пленными и ориентирования на местности. Знание немецкого языка на уровне, позволяющем вести допросы и работать с документами. Рекомендован для специальных задач разведывательного характера.

Я смотрел на него.

— Рекомендован кем?

— Мной, — сказал он. — Майор Серебров, разведотдел фронта.

— Это что-то значит?

— Значит, — сказал он. — Не сразу. Но значит. Рапорт пойдёт в штаб армии, оттуда — выше. Где осядет — не знаю. Но осядет.

Я думал секунду.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что ты должен знать, — сказал он просто. — Человек должен знать, что о нём пишут. Хотя бы иногда.

Это была неожиданная честность. Разведчики редко говорят то, что пишут — обычно наоборот.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он помолчал. — И ещё одно.

— Да.

— Твой Капустин прислал мне свой рапорт. Попросил приложить к моему.

— Когда успел?

— Сегодня утром, пока ты спал.

Я смотрел на него.

— Он написал хорошо, — сказал Серебров. — Точно, без лишнего. Даты, места, действия. Такие рапорты читают.

— Капустин умеет писать, — сказал я.

— Умеет, — согласился Серебров. — Повезло тебе с ротным.

— Повезло, — согласился я.

Серебров встал — он всегда вставал так, как встают люди, которые привыкли быть готовыми в любой момент: без раскачки, сразу на ноги.

— Ларин.

— Да.

— Береги себя. Такие люди на войне нужны — и именно поэтому гибнут чаще других. Лезут туда, куда надо, а не туда, куда безопасно.

— Знаю, — сказал я.

— Знаешь, — повторил он. — Но всё равно говорю.

Ушёл.

Я сидел у колодца ещё долго. Деревня засыпала — тихо, без огней. Где-то за огородами одиноко гавкнула собака и замолчала.

Рапорт Сереброва. Рапорт Капустина. Два документа, которые пойдут вверх по цепочке — в штаб армии, оттуда выше. Я не мог контролировать это. Не мог знать, где они осядут и у кого на столе окажутся.

Мог только делать своё дело.

Месяц войны. Двести с лишним километров по немецким тылам. Без потерь в своём отделении — все живы, даже Петров Коля с его лопоухостью и восемнадцатью годами.

Пока все живы.

Я думал о Петрове — как он шёл этой ночью, держал дистанцию, не отставал, не шумел. Месяц назад он не умел ничего из этого. Теперь умел.

Три боя — я говорил ему. Выживешь первые три боя, научишься. Он выжил больше трёх. Учился.

Я встал, пошёл в хату, где нам отвели угол для сна.

Завтра — связь со штабом через рацию Лещенко. Рудаков будет докладывать о выходе. Потом — новые приказы или их отсутствие. Потом — Смоленск, который горел и держался, и куда нас, скорее всего, направят.

Впереди было много.

Я лёг на солому, закрыл глаза.

Где-то за деревней снова гавкнула собака. Потом замолчала.

Тихо.

Приказ пришёл через рацию на третий день.

Лещенко собрал командиров в хате — тесно, человек восемь, сидели на лавках и на полу. Рудаков — во главе, Воронов рядом с карандашом. Капустин — напротив. Серебров — в углу, у стены, как будто случайно оказался рядом.

Меня позвал Рудаков сам — не через посыльного, пришёл лично.

— Ларин. Идёшь на совещание.

— Я ефрейтор, — напомнил я.

— Знаю кто ты, — сказал он. — Идёшь.

Я пошёл.

Лещенко зачитал приказ по бумажке — голос ровный, без выражения, как читают люди, которые уже переварили содержание и теперь просто передают:

— Сводному отряду в составе батальона Рудакова и отряда Лещенко выдвинуться в район Ярцево, поступить в распоряжение штаба сто двадцать девятой стрелковой дивизии. Задача — обеспечение флангового прикрытия на рубеже реки Вопь. Срок выдвижения — немедленно.

Ярцево. Река Вопь. Это был западный фланг Смоленского выступа — там шли тяжёлые бои, немцы давили с севера и с юга, пытаясь замкнуть кольцо вокруг города.

— Маршрут? — спросил Рудаков.

— На усмотрение командования, — сказал Лещенко. — Штаб рекомендует через Сафоново, но предупреждает — дорога простреливается.

— Лесом, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Лесом дольше, — сказал Лещенко.

— Лесом живые, — сказал я. — По дороге — как повезёт.

Рудаков смотрел на меня. Потом на Лещенко.

— Лесом, — сказал он.

Выдвинулись в тот же день.

Четыреста семьдесят два человека — батальон Рудакова плюс отряд Лещенко плюс наши пятьдесят один. Большая колонна для лесного марша, медленная. Я шёл авангардом с отделением — привычно уже, как будто иначе и не бывало.

Серебров шёл со мной.

— Ярцево знаешь? — спросил он на первом привале.

— По карте.

— По карте там река, болота и немецкие позиции на западном берегу, — сказал он. — В реальности — то же самое, только хуже.

— Бывал?

— Проходил мимо. Две недели назад там ещё держались наши — сто двадцать девятая, как и сказано в приказе. Сейчас — не знаю.

— Узнаем, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Ты всегда так спокоен?

— Нет, — сказал я.

— А сейчас?

— Сейчас есть задача, — сказал я. — Когда есть задача — спокойнее.

Он думал секунду.

— Интересное устройство, — сказал он.

— Рабочее, — поправил я.

На второй день марша мы вышли к шоссе.

Не то чтобы неожиданно — я знал, что шоссе здесь есть, обходить его пришлось бы далеко. Но когда вышли к опушке и посмотрели вниз — я понял, что недооценил активность.