– При ротных – на «вы». Между нами – на «ты».

– Это сложно.

– Это работает, – сказал я. – В том же звании сложно. С разницей в звании – проще: при подчинённых форма, наедине – содержание.

Он подумал.

– Хорошо. Привыкну.

Я кивнул. Пошёл к нарам.

Лёг.

Думал – про Веденеева, про молодого темноволосого, про Шмыгалёва. Про то, что Огурцов прав: «дед‑охотник» был костылём, и костыль больше не нужен. Не потому, что я перестал быть скрытным, а потому, что объяснение поменялось. Раньше я говорил «дед» – потому что нужно было объяснить, откуда я знаю. Теперь я могу не объяснять, откуда – а только что я знаю и как это передавать. Это уже не легенда, а метод.

Метод не нуждается в дедушке.

Метод нуждается только в том, чтобы работать.

И сегодня – он работал.

Я закрыл глаза.

Завтра в восемь – Шмыгалёв. Потом – Веденеев и его четверо. Потом – Дёмин и местность за посёлком.

Одиннадцать месяцев.

Хватит.

Местность за посёлком я смотрел с Дёминым на следующий день.

Утром был Шмыгалёв – короткое, как обещал. Не разговор по существу, а отметка: что уже сделано, что планируется. Шмыгалёв любил такие пятиминутки – они не отнимали времени и держали обоих в курсе. Я докладывал, он кивал, делал пометки в блокноте. Иногда задавал один уточняющий вопрос – точечный. Сегодня – про Гаранина.

– Вы вечером упомянули, что с ним работа будет дольше всего.

– Да.

– Почему?

– Молодой полковник. Молодой здесь – это не возраст, это статус: он недавно в звании. Ему нужно держать лицо. Метод, который требует «спрашивать вместо отвечать», – для него пока угроза. Через месяц‑полтора пройдёт.

– Уверены?

– Достаточно уверен.

Шмыгалёв кивнул.

– Хорошо. Свободны.

Я вышел.

После Шмыгалёва – Дёмин. Мы условились вчера: до завтрака – местность. Овражек с двумя высотами, который Дёмин видел только на карте.

Шли пешком, минут сорок. Снег за ночь – ещё пять сантиметров, идти приходилось аккуратно, чтобы не проваливаться выше голенища. Огурцов шёл сзади – он сам напросился, сказал «посмотрю заодно». На самом деле он шёл потому, что он всегда шёл, куда я.

Овражек оказался лучше, чем на карте. Карта показывала две высоты разной геометрии – одну плоскую, одну с перегибом. На местности высоты были разной не только формы, но и состояния: плоская – открытая, с редким кустарником, тонкая снежная корка. Высота с перегибом – заросшая, с густым подлеском, и в подлеске – старые ямы, остатки чьих‑то окопов сорок первого. Внизу овражек делал петлю – за петлёй было слепое пятно, не просматривавшееся с обеих высот.

– Идеально, – сказал Дёмин.

– Идеально?

– Для занятия. Здесь видно сразу всё, что я хочу показать: ловушка между двумя узлами, слепое пятно, неравенство позиций.

– Объясни.

Он показал.

– Высота слева – плоская, открытая. Кажется удобной для пулемёта – обзор. На самом деле – плохая: сама на виду, без укрытий. Командир, который ставит пулемёт сюда, мыслит «я смотрю на врага». Не «враг смотрит на меня».

– Точно.

– Высота справа – заросшая, с ямами. На карте кажется неудобной. На местности – лучшая позиция: пулемёт спрятан, ямы – готовая инженерия. Это то, что нужно показать ротным: не верить карте больше, чем глазу.

– Это первое.

– Что второе?

– Слепое пятно за петлёй, – сказал Дёмин. – Если поставить пост на левой высоте и пулемёт на правой – слепое пятно остаётся. Это и есть «зазор», в который противник соблазнится войти.

– И что мы делаем?

– Не закрываем зазор пулемётом, – сказал Дёмин. – А делаем его огневым мешком: пристреливаем заранее, со второго эшелона.

Я смотрел на него.

– Кто тебя этому научил?

– Ты, – сказал он. – Под Шелково.

– Я не помню, что говорил это.

– Ты не говорил словами. Ты так делал. Я смотрел.

– А.

– Это разное, – сказал Дёмин. – Когда учат словами – выучиваешь слова. Когда учат делом – выучиваешь дело.

Я смотрел на овражек, на две высоты, на петлю внизу. Думал – Дёмин видел всё это так же, как я. Может, чуть другими словами, но та же геометрия. Это значило, что метод действительно передавался – не через лекцию, а через рядом стояние.

То, о чём я говорил Шмыгалёву.

Огурцов молчал сзади. Когда мы развернулись обратно – он сказал, тихо, в спину:

– Хороший овраг.

– Хороший, – подтвердил Дёмин.

– Будет где обоим показать, как нужно.

Это было его краткое – и точное – описание. Дёмин показывает батальоном. Я показываю Дёминым. Овраг – наш совместный класс.

Воротынцева я нашёл в тот же день, после обеда.

Он сидел у себя в третьей роте – в избе на краю посёлка, у печки. На столе – карта роты, расписание занятий, кипяток в кружке. Сам Воротынцев – крепкий, тридцати с небольшим, с тяжёлыми руками тракториста или кузнеца. Лицо ровное, без выражения. Как Дёмин говорил – без блеска, но и без провалов.

– Старший лейтенант Воротынцев?

– Так точно.

– Капитан Ларин.

Он встал – медленно, не торопясь. Не ленясь – спокойно. Это было его темпом.

– Слышал про вас, товарищ капитан.

– Что слышали?

– Что инструктор. И что у Дёмина вы за главного, а не он.

Я смотрел на него. Это было прямо. Я не ожидал, что Воротынцев скажет это в первую же фразу.

– Это не совсем так.

– А как?

– Я инструктор, Дёмин – комбат. Это разные должности. Я не за главного у него, я просто рядом.

– Вы рядом, и вас слушают больше, чем его. Это и есть «за главного».

– Может быть, – согласился я. – В первые дни. Через месяц поменяется.

– Откуда уверенность?

– Потому что Дёмин умнее меня в управлении батальоном. Я в этом ничего не понимаю. Через месяц это будет видно всем.

Воротынцев смотрел.

– Это вы себя нарочно так подаёте.

– Подаю как есть.

– Не верю.

– Не надо. Посмотрите через месяц.

Он промолчал. Указал на табурет – садитесь. Я сел.

– Я хотел поговорить, – сказал я. – Вас рекомендовал Шмыгалёв.

– Знаю. Шмыгалёв сказал – будете прийти.

– Зачем, как вы думаете?

– Узнать меня.

– Зачем меня знать?

– Не знаю. Сказали – узнавать буду я. Сами скажете, зачем.

Это был ответ человека, который не любил гадать. Я уважал.

– Хорошо, – сказал я. – Скажу. Шмыгалёв хочет, чтобы я работал не только с командирами полков, но и с командирами рот. Дёмин предложил – начать с тех ротных, которые в его батальоне. Кулик и Тарасов – мои с прошлой жизни, я их давно учу. С вами – впервые.

– И что вы хотите от меня?

– Услышать, как вы думаете о своей роте. Без формальностей – как сами думаете.

– А если я думаю плохо?

– Тогда мы это вместе исправим. Если думаете хорошо – мне нечего вам добавить.

Он смотрел.

– Капитан. Я скажу прямо. Я не люблю, когда меня учат. Особенно когда учат люди моложе.

– Понимаю.

– Я не упрямец. Я просто видел много молодых, у которых много слов и мало дел.

– Тоже видел.

– Вы – другой. Я слышал. Дёмин сказал.

– Дёмин что сказал?

– Сказал – «он не учит. Он смотрит и спрашивает. Если у тебя есть что ответить – рассказывай. Если нет – он подождёт.»

Я молчал.

– Это правда?

– Близко к правде.

– Тогда я попробую с вами поговорить, – сказал Воротынцев. – Не учиться. Поговорить.

– Согласен на это.

– У меня рота в третьем батальоне. Сорок шесть штыков, два станковых, три ручных, один миномёт. Бойцы – половина новые, половина с лета сорок второго. Сержанты – четверо из шести опытные, двое – впервые. Я сам – старший лейтенант с июля сорок первого, был ротным с весны. Ранен трижды. Один раз тяжело – две недели в санбате. Думаю, что роту довести могу до того, что от неё ждут. Думаю, что не больше.

– «Не больше» – почему?