– Потому что я командир ровный. Я не вытяну блестящий результат.

– А кто говорит, что от вас нужен блестящий?

Он посмотрел на меня.

– Все говорят.

– Кто все?

– Командование. Шмыгалёв. Дёмин теперь.

– Шмыгалёв сказал мне про вас другое.

– Что?

– Что вы – типичный. И что метод должен работать на типичных.

Воротынцев помолчал.

– Это меньше похоже на признание.

– Это не признание. Это констатация. Метод, который работает только на блестящих, – не метод, а исключение. Метод, который работает на ровных, – это уже метод. Шмыгалёв это знает.

Он смотрел.

– Капитан. Если так, то вы хотите сделать меня показательным.

– Не показательным. Рабочим. Это разное.

– В чём разница?

– Показательного – выставляют, чтобы другие смотрели. Рабочего – нагружают, потому что он держит. Я хочу, чтобы вы держали. Не выставлялись.

Воротынцев смотрел долго.

Потом – впервые – что‑то в его лице слегка сдвинулось. Не улыбка, не одобрение. Просто – уровень напряжения снизился на ступеньку.

– Хорошо, – сказал он. – Я расскажу про роту.

– Слушаю.

И мы сидели у его печки до темноты. Он рассказывал – медленно, без украшений. Я слушал. Иногда задавал вопросы – точечные, такие же, как с Веденеевым. Воротынцев отвечал – тоже медленно, тоже без украшений. Он не блистал, как и говорил. Но он думал – методически, с привычкой к тщательной проверке. Это было его сильной стороной.

К концу разговора у меня сложилось чёткое впечатление: Воротынцев – командир, на котором действительно нужно строить. Он не порвёт, не растеряется, не запаникует. Он будет делать ровно. И если я научу его делать ровно с правильной геометрией – у меня в дивизии будет узел, который не упадёт.

Это было больше, чем я надеялся.

Уходя, я сказал:

– Воротынцев.

– Да.

– Через два дня – демонстрационное занятие. Овраг за посёлком. Приходите.

– С ротой?

– Без роты. С двумя сержантами вашими.

– Какими?

– Опытными. Теми, кому потом передавать.

– Понял.

– И ещё.

– Да?

– Не приходите учиться. Приходите смотреть.

Он смотрел.

– Это разное?

– Очень. Учится – слушает и кивает. Смотрит – видит и думает. Мне нужно, чтобы вы думали.

– Постараюсь.

– Не «постараюсь». Просто – смотрите.

– Хорошо.

Я вышел.

Снаружи было уже темно. Декабрь короткий, день кончался в четыре. Я шёл к школе по протоптанной за день тропинке. Огурцов ждал у крыльца – он всегда так делал в новых местах: ждал, пока я приду, потом мы шли есть.

– Долго.

– Долго.

– Воротынцев – какой?

– Хороший. Дёмин был прав.

– Дёмин обычно прав.

– Учится.

– У тебя.

– Не только.

Огурцов кивнул. Мы зашли.

Тридцать первого декабря я провёл первое демонстрационное.

Утром было ясно – мороз держался около двадцати, ветра не было. Хорошая погода для занятия на открытой местности. Дёмин накануне вечером прошёл с ротными по плану – каждая рота знала свою роль, каждый сержант – свой узел.

Мы пришли на овражек к десяти. Я – впереди, Дёмин – рядом, Огурцов – за нами. Сзади – наблюдатели: Воротынцев с двумя сержантами, Веденеев со своими (Малявин тоже пришёл – я его не звал, Корнилов послал), несколько старшин из других рот. Всего около двадцати человек смотрящих.

Корнилов сам пришёл – это было неожиданно. Он стоял в стороне, в полушубке, без каких‑либо знаков различия видимых под верхней одеждой. Не вмешивался. Просто смотрел.

Шмыгалёв и Шукшин не пришли. Это тоже было осмысленно: если бы пришли, занятие превратилось бы в смотр, а не в работу. Шмыгалёв это понимал. Шукшин – тем более.

Я начал.

– Товарищи. Сегодня смотрим оборону на овражке. Не «правильную» оборону – ту, которая работает в этой местности. Это разное. Правильная – по уставу. Работающая – по местности. Местность всегда побеждает устав.

Молчание. Один из старшин – пожилой, с седыми усами – еле заметно кивнул. Это был знак: услышал и согласен.

– Дёмин, – сказал я. – Ставь оборону.

Дёмин начал.

Он не объяснял много – он просто расставлял. Кулик с первой ротой – на правой высоте, с пулемётами в подлеске и в старых ямах. Тарасов со второй – на левой, плоской, но не сверху, а под перегибом склона: «обзор сверху, укрытие снизу». Воротынцев и его рота – внизу, у петли, с миномётом.

Это было то, что мы с Дёминым обсуждали. Воротынцев – «второй ум», как я объяснял Малявину. Его задача – пристреливать слепое пятно, не закрывать его собой.

Воротынцев слушал инструкцию Дёмина внимательно. Я видел – он понимал, что задача его не обычная. Не передовая, но и не запасная. Какая‑то третья.

– Воротынцев.

– Да, товарищ майор.

– Вы – главный сегодня. Не Кулик, не Тарасов. Я.

– Главный?

– Если противник входит в зазор – он входит в ваш огонь. Ваши миномёты решают всё. Кулик и Тарасов – отвлечение и связывание боем. Огонь по зазору – ваш.

Воротынцев смотрел секунду. Потом – кивнул. Не быстро, по‑своему.

– Понял.

Это было, может, самое важное, что произошло за три дня. Воротынцев впервые услышал, что он не «третий», не «запасной». Что он – узел, на котором держится обстрел. Я это видел – у него в лице что‑то снова сдвинулось. Чуть уверенней встал.

Дёмин расставил всех за двадцать минут.

– Начинаем, – сказал я.

«Противник» был условным – рота из батальона Безуглова, которую я попросил Корнилова одолжить на час. Они шли по роли – с фронта, через петлю овражка, имитируя пехотный батальон с авангардом и основными силами. Я заранее им объяснил: идите как идёте, не подыгрывайте. Настоящее занятие нужно настоящим маршем.

И они пошли настоящим маршем.

Авангард – взвод – вошёл в зазор за петлёй. Это было то самое слепое пятно. Кулик, на правой высоте, видел его – но не стрелял (по плану). Тарасов, на левой, тоже видел – тоже не стрелял.

Авангард прошёл петлю. Стало видно: они начали разворачиваться вверх – собирались занять плоскую высоту, как удобную для наблюдения.

– Воротынцев, – тихо сказал Дёмин в полевой телефон.

– Готов, – отозвался Воротынцев.

– Огонь.

Миномёты Воротынцева ударили – холостыми, конечно, но с правильным звуком. Условный огонь по зазору. Воротынцев пристреливал плоскость, по которой разворачивался авангард. Если бы стреляли боевыми – авангард накрыло бы целиком.

Авангард откатился назад.

Основные силы – два взвода – вошли следом, с правильным интервалом. Здесь начали работать Кулик и Тарасов. Огонь с двух высот – перекрёстный, по флангам колонны. Огонь сверху и сзади.

Колонна остановилась. Начала разворачиваться, искать укрытия.

Укрытий не было. Зазор за петлёй уже был обстрелян Воротынцевым. Высоты – обстреливались Куликом и Тарасовым. Колонна оказалась в мешке.

Это всё длилось минут десять.

Я смотрел на Корнилова. Он стоял в стороне, без всяких эмоций на лице. Только глаза – внимательные, сосредоточенные. Как у Шукшина, только моложе.

Когда «противник» разыграл условную сдачу – рота Безуглова легла в снег, демонстрируя «противник связан боем» – я скомандовал:

– Стоп.

Все остановились.

– Соберитесь, – сказал я. – Разбор.

Собрались около большого костра, который Дёмин разжёг в стороне ещё с утра. Костер был не для тепла – для разбора. Возле огня людям разговаривать проще.

Я начал не я. Начал Воротынцев.

– Товарищ капитан, – сказал он. И посмотрел на Корнилова. – Разрешите слово?

– Говори, – сказал Корнилов.

– Я понял, что значит «второй ум». Я не стрелял первым – я стрелял туда, где противник окажется через две минуты. Это другая работа, чем я раньше делал. Раньше я стрелял туда, откуда стреляют по мне. А здесь – туда, куда противник идёт, не зная, что я там его жду.

Корнилов слушал.

– Это правильно, – сказал он. – Ты понял за один раз. Это редко.

– Я не за один раз понял, – сказал Воротынцев. – Я думал три дня. Капитан Ларин говорил вчера – «приходите смотреть». Я смотрел.