Петров работал хорошо — видел то, что видел я: куда двигаться, когда стрелять, когда ждать. Без подсказок. Полностью самостоятельно.

Огурцов — рядом, как всегда. Спокойный, точный.

Час и двадцать минут.

Потом пришёл сигнал от Рудакова — ракета с востока: наши замкнули кольцо.

— Уходим, — сказал я.

Мы уходили через болото — рискованно, мороз держал лёд, но не везде. Несколько человек провалились по колено. Нести пришлось одного — Авдеева, молодого бойца, которого я знал ещё с Химок. Пуля в ногу — идти не мог, но живой.

На той стороне болота — лес. Немцы за нами не пошли: им было не до нас, впереди наши части.

Рудаков встретил у деревни.

— Потери?

— Трое раненых. Авдеев серьёзно — нога.

— Убитых нет?

— Нет.

— Немцы?

Я думал секунду.

— Сорок семь, — сказал я. — Плюс то, что Деревянко сделал с хвостом — там я не считал.

Рудаков смотрел на меня.

— Сорок семь, — повторил он.

— Примерно. Мог ошибиться на пять в обе стороны.

— Примерно сорок семь, — сказал он. — Сорока людьми. Час двадцать.

— Местность помогала, — сказал я.

— Местность ты выбрал.

Воронов стоял рядом — с карандашом, как всегда. Смотрел на меня.

— Я напишу подробно, — сказал он.

— Пишите, — согласился я.

— Это будет в учебниках, — сказал он. Тихо, почти себе. — Вот такое — в учебниках.

Рудаков услышал. Посмотрел на Воронова.

— Пиши, — сказал он.

Алтунин появился через три дня.

Я знал это имя — Евстигнеев упоминал. Полковник из штаба фронта, тот, кому Серебров отправлял справку. Тот, от кого шла цепочка наверх.

Приехал на машине, без охраны, один водитель. Зашёл в штабной блиндаж, поговорил с Рудаковым несколько минут. Потом Рудаков вышел, нашёл меня.

— Ларин. Тебя хочет видеть полковник Алтунин.

— Знаю кто это.

— Знаешь?

— Евстигнеев упоминал.

Рудаков смотрел на меня.

— Иди.

Алтунин оказался другим, чем я ожидал.

Высокий, немного сутулый, лет пятидесяти. Лицо умное, усталое — не боевой усталостью, а той, которая бывает от постоянного думания. Аналитик, не строевой.

— Ларин, — сказал он. — Садись.

Я сел.

Он не предъявил документов, не объявил должность. Просто сел напротив и начал.

— Засада у Клина, — сказал он. — Расскажи.

Я рассказал — подробно, с логикой каждого решения. Он слушал и не перебивал — только один раз задал уточняющий вопрос: почему гребень слева, а не лес справа.

— С гребня — обзор и поражение сверху вниз, — объяснил я. — Пулемёт сверху вниз бьёт лучше по открытым машинам. Из леса — горизонтально, там броня эффективнее.

— Понятно, — сказал Алтунин. Записал.

— Минные поля, — сказал он потом.

Я объяснил схему.

— Ты придумал это сам?

— Сам.

— На каком основании?

— На основании того, как водители ведут машину на разных участках дороги, — сказал я. — На прямом — расслаблены. На повороте — сосредоточены на руле. На спуске — на тормозах. В эти моменты они не думают о том, что под колёсами.

— Психология водителя.

— Физика и психология вместе, — сказал я.

Алтунин смотрел на меня.

— Снайпер в мельнице, — сказал он.

— Да.

— Как нашёл?

— По поведению пехоты, — сказал я. — Снайпер оставляет след не в снегу — в поведении тех, кто его знает. Он инструктировал патрули: не ходить в определённых местах, не смотреть в определённых направлениях. Я смотрел, куда не смотрели они.

Алтунин помолчал.

— Это нестандартный метод.

— Это логика, — сказал я.

— Вы всё называете логикой.

— Потому что это логика, — сказал я.

Два часа разговора — про Смоленск, про пущу, про выход из-под Вязьмы, про всё, что было. Я отвечал подробно — Алтунин был не Кратов. Кратов искал противоречия. Алтунин изучал метод.

Это были разные задачи.

Под конец он закрыл блокнот.

— Хорошо, — сказал он.

— Это всё?

— Пока, — сказал он.

Снова это слово.

— Алтунин, — сказал я.

— Да?

— Куда идут эти разговоры?

Он смотрел на меня секунду.

— Наверх, — сказал он.

— Насколько наверх?

— Достаточно.

— Что это значит для меня?

— Пока — ничего конкретного, — сказал он. — Потом — посмотрим.

Он встал. Я встал тоже.

— Ларин.

— Да.

— Вы нестандартный человек, — сказал он. — Я видел многих. Вы — другой.

— Все говорят, — сказал я.

— Не все говорят одно и то же слово, — заметил он. — Разные люди, одно слово. Это что-нибудь да значит.

Он ушёл. Я слышал, как завёлся мотор машины, как она уехала.

Рудаков стоял у входа в блиндаж.

— Как?

— Говорил два часа, — сказал я. — Записывал.

— Что сказал?

— Что наверх, — сказал я. — И что посмотрим.

Рудаков кивнул.

— Значит, посмотрим, — сказал он.

Мы вошли в блиндаж. Снаружи мороз, декабрьская ночь, фронт двигался на запад — немцы отходили, наши шли.

Где-то там, в штабах, Алтунин напишет что-то про Ларина С. И. И оно пойдёт ещё выше. Я не знал куда — знал только, что идёт.

Работы хватало и без этого знания.

Приказ зачитали двадцать четвёртого декабря.

Воронов читал — ровным голосом, без интонаций, как читают официальные документы люди, которые давно разучились удивляться им:

— «За проявленные личную храбрость, тактическую грамотность и успешное командование в боях в период с июня по декабрь тысяча девятьсот сорок первого года, в том числе за организацию засады у Клина с уничтожением до пятидесяти единиц живой силы противника и успешным удержанием позиции в течение восьмидесяти минут против превосходящих сил — младшего сержанта Ларина Сергея Ивановича представить к воинскому званию лейтенант и ордену Красной Звезды.»

Он опустил бумагу.

— Лейтенант — внеочередное, — добавил он. — Минуя сержанта. Второй орден — тоже Красной Звезды.

Рота стояла в строю — восемьдесят семь человек, мороз двадцать градусов, пар изо ртов. Стояли ровно.

Тишина.

Потом кто-то в третьей шеренге хлопнул — один раз. Потом ещё. Потом — несколько человек одновременно, негромко, сдержанно. По-военному. Не аплодисменты — просто признание.

Воронов шагнул ко мне. Достал из кармана шинели небольшую коробочку — орден, завёрнутый в бумагу, — и конверт.

— Удостоверение к ордену, — сказал он. — Погоны лейтенанта получишь у старшины. — Пауза. — Поздравляю.

Он пожал руку — крепко, коротко.

— Встать в строй, лейтенант, — сказал он.

Я встал.

После построения Петров подошёл первым.

— Товарищ лейтенант, — сказал он.

Первый раз это слово. Он сказал его без паузы, без торжественности — просто как обращение. Но я слышал, что за ним стоит: шесть с половиной месяцев. Теплушка у Бреста, Огурцов и его корова, первый бой, пуща, засады, Зуев, Вязьма, Химки, Клин.

— Петров, — сказал я.

— Да, товарищ лейтенант?

— Ты хорошо работал у Клина, — сказал я. — Самостоятельно.

— Учился, — сказал он.

— Научился.

Он думал секунду.

— Это вы, — сказал он.

— Нет, — сказал я. — Ты сам.

— Вы показывали.

— Показывал, — согласился я. — Но делал — ты.

Он принял это — не быстро, с достоинством, как принимают то, что заработано.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал он.

— Не за что, — сказал я. — Иди.

Он ушёл.

Огурцов подошёл позже — не сразу после построения, через час. Нашёл меня у печки в блиндаже — я сидел, смотрел на орден. Просто смотрел, не думал особо.

Огурцов сел рядом. Молча достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы закурили. Это было правильно — не разговор сразу, а сначала курение. Так всегда бывало с Огурцовым: сначала молчание, потом слова. Никогда — наоборот.

— Лейтенант, — сказал он наконец.

— Лейтенант, — согласился я.

— Это хорошо.

— Это звание.