— Но влиять — ваша.

— Влиять в правильном направлении — да, — сказал он. — Это политработа в широком смысле.

Я думал секунду.

— Хорошо, — сказал я.

— Вы не против?

— Я реалист, — сказал я. — Вы написали, что написали. Я не могу это отменить. И, честно говоря, — не хочу.

Зуев смотрел на меня.

— Честно — почему не хотите?

— Потому что вы правы, — сказал я. — Если я более полезен в другом месте — значит, нужно быть в другом месте. Личные предпочтения — второй вопрос.

— Вам не жаль будет расстаться с батальоном?

Я думал.

— Жаль, — сказал я. — Огурцов, Петров, Харченко. Деревянко. Рудаков и Воронов. Вы. — Я смотрел на реку. — Но война длинная. Жалеть — потом.

Зуев молчал.

— Ларин, — сказал он наконец.

— Да.

— Вы иногда говорите как человек, который знает, сколько времени осталось.

Я посмотрел на него.

— У всех есть время, — сказал я. — Вопрос, как его считать.

— Вы считаете иначе, чем другие.

— Стараюсь.

Он кивнул. Встал — медленно, с усилием: лес, земля, сырость за три месяца давали о себе знать даже молодым.

— Ларин.

— Да.

— Письмо Капустина. «Кто-то прочитал» — это важнее, чем кажется.

— Знаю.

— Когда такие вещи читают — начинают думать. Когда начинают думать — принимают решения. Решения идут вниз. — Он помолчал. — Иногда это долго. Иногда — быстрее, чем кажется.

— Понимаю, — сказал я.

— Просто чтобы вы знали, — сказал он. — На случай, если что-нибудь придёт быстро.

Ушёл.

Ночью я не спал долго — это уже вошло в привычку.

Лежал на спине, смотрел в накат блиндажа. Темно, сырость, запах земли и соснового дерева. Где-то снаружи часовой кашлянул — раз, другой. Потом тишина.

Я думал про письмо.

Записка ушла в штаб армии — Капустин подтвердил. Кто-то прочитал. «Присматривайте» — это не приказ и не решение. Это пометка. Такие пометки часто ничем не кончаются — война большая, людей много, пометок ещё больше.

Но иногда кончаются.

Я думал о Капустине. Он сейчас под Вязьмой. Вязьма — это октябрь. Это котёл. Пять армий, сотни тысяч людей, кольцо, которое сомкнётся быстрее, чем кто-либо успеет среагировать. Капустин умный. Думает трезво. Принимает решения без паники. Но котёл не выбирает, кто умный, а кто нет. Он выбирает, кто оказался внутри.

Я не мог помочь ему. Не мог позвонить, написать, передать. Мог только надеяться, что он сделает то, что умеет: думать трезво, принимать решения быстро, не застывать.

Капустин умел.

Может, выйдет.

Я думал о Петрове Коле. Восемнадцать лет, три месяца войны. Научился ходить тихо, стрелять точно, ждать команды. Не паникует. Думает поперёд — редкость для восемнадцати лет.

Я думал о Зуеве. Политрук, который пишет рапорты точнее, чем большинство офицеров составляют приказы. Который думает про будущее, пока другие выживают в настоящем. Который три недели ходил один по немецким тылам — и вышел.

Интересный человек. Я недооценил его поначалу.

Я думал о цепочке: Капустин, Серебров, Рудаков, Зуев, Воронов, Громов. Шесть человек, которые написали наверх. Шесть голосов, которые говорили про одного младшего сержанта с семью классами образования из Воронежской области.

И кто-то — там, в штабе армии, имя которого я не знал, должность которого не знал, — прочитал. И сказал одно слово: «Присматривайте.»

Это слово было маленьким. Почти незаметным.

Но я знал, как работают такие слова. Знал из истории, из аналитики, из опыта той жизни, которой больше не было. Слово «присматривайте» — это начало. Не гарантия, не решение. Просто начало. И начало — это уже больше, чем ничего. Гораздо больше.

Снаружи ветер поднялся — осенний, сырой. Сентябрь заканчивался. Октябрь был в двух неделях.

Я думал про маршруты выхода. Три маршрута, которые я разведал и запомнил. Рудаков знает. Воронов знает. Зуев знает.

Надо будет провести людей по маршруту — хотя бы раз, хотя бы часть. Чтобы запомнили. Чтобы в темноте, в панике, когда не будет времени думать — тело само шло.

Завтра скажу Рудакову.

Я закрыл глаза.

Где-то за рекой ухнул филин — раз, второй. Потом тишина.

Я думал про Капустина — последнюю строчку в письме. «Воюй, Ларин. Я слышал о тебе.»

Слышал — значит, разговоры идут. Разговоры идут — значит, имя звучит. Имя звучит — значит, существует в пространстве, где принимаются решения.

Иногда этого достаточно.

Я засыпал медленно — мысли не уходили сразу, кружили, перебирали. Письмо. Записка. Шесть голосов. Октябрь. Три маршрута. Петров Коля. Огурцов. Капустин под Вязьмой.

Потом — тишина.

Сон пришёл без предупреждения, как он приходит у людей, которые очень устали.

От автора: если вам нравится книга, пожалуйста, добавьтесь в друзья, буду очень благодарен. Спасибо!

Рудаков вызвал меня шестого октября.

Я знал, зачем, ещё до того, как вошёл в блиндаж. Знал потому, что накануне вечером слышал, как Воронов говорил с кем-то по рации — негромко, но я разбирал слова. Говорил про фланги, про прорыв, про то, что связи с соседней дивизией нет уже сутки.

Связи нет сутки — это не технические проблемы. Это значит, что соседней дивизии либо нет, либо она уже не там, где была.

Я вошёл в блиндаж. Рудаков сидел над картой. Воронов стоял у стены — карандаш в руке, но не писал. Просто держал.

— Садись, — сказал Рудаков.

Я сел.

— Немцы прорвали фронт, — сказал он. — Два направления: севернее и южнее нас. Если они соединятся — мы в кольце.

— Когда соединятся? — спросил я.

— Воронов считает — сутки, может двое.

— Сутки, — сказал Воронов. — Скорее всего.

Я смотрел на карту. Видел то, что они видели — и то, чего они не видели. Видел контуры того, что произойдёт: Вязьмский котёл, операция «Тайфун», немецкие клинья, которые замкнутся быстро и жёстко.

— Где сейчас линия прорыва? — спросил я.

Воронов показал карандашом. Я смотрел: севернее нас прорыв был глубже, чем казалось по карте. Гораздо глубже.

— Это не сутки, — сказал я тихо.

— Что? — спросил Рудаков.

— Если они идут с той скоростью, с которой шли по шоссе — это не сутки. Меньше.

Рудаков смотрел на меня.

— Откуда знаешь скорость?

— Рейд, — сказал я. — Я видел колонны на шоссе. Такой темп движения — это быстрое наступление, без пауз.

— Значит, меньше суток.

— Значит — уходим сейчас, — сказал я.

Молчание.

Воронов опустил карандаш. Рудаков смотрел на карту. За стеной блиндажа был обычный утренний шум лагеря — голоса, котелки, чьи-то шаги.

— Приказа на отступление нет, — сказал Рудаков.

— Знаю.

— Самовольный отход — статья.

— Знаю.

— И всё равно говоришь — уходим.

— Да, — сказал я. — Потому что если подождём приказа — приказ придёт, когда кольцо уже замкнётся. А из кольца — другой разговор.

Рудаков смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.

— Воронов.

— Да.

— Твоё мнение.

— Ларин прав, — сказал Воронов. — По всем признакам — прав. Если ждём — рискуем оказаться внутри.

— Приказа нет.

— Приказа нет, — согласился Воронов. — Но инициатива командира в условиях нарушения связи — это устав. Если связи нет, приказа нет, обстановка меняется — командир действует по обстановке.

Рудаков молчал.

Я ждал. Понимал, что сейчас происходит: Рудаков взвешивает. С одной стороны — приказ № 270, самовольный отход, расстрельная статья. С другой — четыреста с лишним человек в кольце.

Это был тяжёлый выбор. Для любого командира — тяжёлый.

— Маршруты готовы? — спросил Рудаков наконец.

— Готовы, — сказал я.

— Люди знают?

— Основная группа проходила один раз, — сказал я. — Запомнили.

— Куда идём?

— Северный маршрут, — сказал я. — Там лес гуще, меньше дорог. Немецкие клинья идут по дорогам — в лесу их пока нет.