Я надеялся, что он жив.

– Дёмин, – сказал я.

– Да.

– Как думаешь – где сейчас Колька?

– В Сталинграде.

– Жив?

– Если бы погиб – мы бы узнали через Шмыгалёва. У него связь со штабами армии.

– Это утешает.

– Это правда.

Я кивнул. Иногда правда утешает больше, чем утешение.

Дёмин снова склонился над картой.

– Сорок третий, – сказал он.

– Сорок третий.

– Шмыгалёв сказал – с первого февраля мы в составе.

– Сказал.

– Это значит – скоро поедем.

– Скоро.

– Куда – пока не знаешь?

Я знал. Реальная история – Воронежский фронт, потом Курск. Но это знание я не должен был говорить.

– Куда пошлют, – сказал я.

– Это не ответ.

– Это лучший ответ, который я могу дать.

Дёмин кивнул. Понял.

Огурцов вышел из санчасти двадцать восьмого января.

Худой, но на ногах. Сначала – медленно, потом – увереннее. К концу дня уже курил на крыльце, как раньше. Татьяна Андреевна сказала: «ещё неделю не перенапрягаться, потом – как обычно».

Огурцов сел рядом со мной на крыльцо. Закурил.

– Холодно.

– Холодно.

– Я отвык.

– Привыкнешь.

– Привыкну.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Что было?

– Комиссия.

– Расскажи.

Я рассказал. Огурцов слушал, не перебивал. Когда я закончил, он спросил:

– Этот аналитик – Сергеев – какой?

– Седой, в очках, без знаков различия.

– Тихие глаза?

– Не знаю. Я не разглядывал.

– В следующий раз разгляди.

– Если будет следующий раз.

– Будет, – сказал Огурцов. – Они начали приезжать. Они теперь будут приезжать.

– Откуда знаешь?

– Логично. Ты теперь штатная единица, а не редкость. Штатные единицы – проверяются регулярно.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Да.

– Ты лежал в санчасти десять дней. Когда успел продумать?

– В санчасти и продумал. Лежишь – голова работает. Это даже полезно.

– Что ещё продумал?

Он подумал.

– Что метод твой – теперь не твой. Стало – общим. Это значит, что тебя – поднимут.

– Куда?

– Не знаю. Выше. Малинин, Москва. – Помолчал. – Если позовут – поеду с тобой.

– Я знаю.

– Корнилов сказал не идти одному. Я слышал.

– Когда слышал?

– Когда ты пришёл от него тридцать первого. Ты Дёмину говорил. Я лежал на нарах, не спал.

– Не спал?

– Не очень.

Я смотрел на него. В Бекетовке у Огурцова, оказывается, были свои источники информации – собственные уши на нарах в подвале школы. Я не удивлялся. Огурцов был тихим источником, который просто всегда был рядом.

– Сёма.

– Да.

– Корова дождётся.

– Дождётся, – подтвердил он. – Я ей в санчасти приснился. Стоит, ждёт.

– Ты шутишь.

– Не шучу. Снилась корова. Стояла посреди двора. Серьёзная, хвостом помахивала. Хороший сон.

Я думал – это был первый раз, когда Огурцов рассказал мне сон. За полтора года – первый раз. Видимо, болезнь его слегка размягчила.

Я не комментировал. Это было его, его сон, его корова. Не нужно было разбавлять.

Мы докурили. Огурцов потёр озябшие руки, встал.

– Пойду.

– Иди.

Он зашёл в школу.

Я остался на крыльце ещё немного.

Думал – комиссия уехала, дивизия в составе, метод вырос за месяц до того, что не я его теперь несу. Огурцов поднялся. Малинин молчит, но это спокойное молчание – он ждёт, когда мы начнём двигаться. Шмыгалёв ждёт приказа на выдвижение – со дня на день.

Сорок третий год набирал скорость.

Я достал тетрадь – посмотрел. Сорок одно имя. Не прибавилось ни одного за месяц. Это был непривычный месяц – первый месяц без новых имён с июня сорок первого. Я не знал, как к этому относиться. С одной стороны – хорошо, никто не погиб. С другой – это значит, что мы пока не работали. Работа возвращала имена.

Скоро – вернёт.

Я закрыл тетрадь.

Пошёл к Дёмину – обсуждать готовность батальона к маршу.

Десять с половиной месяцев.

Хватит.

Восьмого февраля выдвинулись.

Не в направлении, которое я ожидал – сначала на запад, потом на северо‑запад. Это было правильно: значит, не Воронежский, а ниже, ближе к Курску. Я знал общую обстановку – после Сталинграда фронт пошёл в глубину, и весь февраль шла большая гонка за освобождение Левобережья. Мы шли в неё догонять, не возглавлять.

Шмыгалёв сказал перед маршем коротко:

– Дивизия идёт во второй эшелон. Перед нами – кадровая, пятьдесят первая. Они держат острие. Мы – закрепляем за ними. Это нормальная задача для формирующейся.

– Когда первое дело? – спросил Корнилов.

– Не знаю, – сказал Шмыгалёв. – От обстановки.

Корнилов кивнул.

Мы пошли.

Марш длился две недели. Это была отдельная работа – переход дивизии в полном составе по зимним дорогам, через сёла, мосты, перелески. Я шёл с Дёминым в его батальоне – формально я был штабной, прикомандированный к Шмыгалёву, но Шмыгалёв сам предложил: «идите с батальоном, там работа интереснее». Шмыгалёв иногда говорил такие фразы – короткие, точные, без объяснений, но всегда правильные.

Огурцов шёл нормально. После пневмонии он восстановился – не до конца, но достаточно, чтобы держать темп. Татьяна Андреевна, которая осталась в Бекетовке с дивизионной санчастью, при прощании сказала ему: «не геройствуй, старшина. Если кашель вернётся – сразу к врачу, не тяни». Огурцов кивнул серьёзно. Он сам понимал.

На марше я заметил, что он чаще присаживался на коротких привалах. Раньше – стоял или ходил. Сейчас – садился. Это была перемена, которую я отметил в голове, но Огурцову не сказал. Ему не нужно было лишних напоминаний о собственном теле.

Дёмин тоже заметил. Молча перевёл вьюк Огурцова на одного из обозных. Огурцов попытался забрать обратно – Дёмин не отдал.

– Майор, – сказал Огурцов.

– Старшина.

– Я сам.

– Сам – после Бекетовки. До Бекетовки ты сам. После – мы все за тобой смотрим.

Огурцов посмотрел на меня. Я чуть кивнул. Он принял.

Это был ещё один знак того, как изменился Дёмин в звании. Раньше – он не мог решить за Огурцова. Сейчас – мог. И решил правильно.

Двадцать пятого февраля мы вышли в район сосредоточения.

Это была деревня Молотово – большое старое село к северо‑востоку от Курска, на берегу маленькой реки. Дома деревянные, большая часть – целые. Немец здесь стоял недолго – нашли в спешке, ушли в спешке. Местные жители – старухи в основном, дети, несколько мужиков непризывного возраста – приняли нас спокойно. Без особого восторга, без ненависти. Принимали как очередную волну, через которую надо переждать.

Шмыгалёв собрал штаб в избе сельсовета. Большая карта на столе – оперативная обстановка по нашему сектору.

– Товарищи, – сказал он. – Обстановка следующая. Перед нами – пятьдесят первая дивизия, держит фронт от деревни Кочаново до железнодорожной ветки. Мы стоим во втором эшелоне здесь и здесь, – показал. – Командование ждёт немецкий контрудар в ближайшие десять‑четырнадцать дней. Направление главного удара – предположительно через Кочаново на Курск.

– На нас придёт? – спросил Корнилов.

– Часть может. Если пятьдесят первая не удержит – нам придётся выйти на её рубежи.

– А если удержит?

– Тогда мы переходим в третий эшелон и идём дальше на запад.

– Что лучше?

Шмыгалёв посмотрел на Корнилова.

– Полковник, мы здесь чтобы воевать. И первый, и второй сценарий – это работа.

Корнилов кивнул.

– Понял.

Шмыгалёв повернулся ко мне.

– Капитан. Ваше предложение по сектору.

Я смотрел на карту. Изучал – не первый раз: Шукшин дал мне её ещё в дороге, я думал над ней последнюю неделю.

– Если контрудар идёт через Кочаново, – сказал я, – то у пятьдесят первой возможны два варианта: удержать или прогнуться. Прогнуться – это отойти на пятнадцать километров. Если они отойдут, немец выйдет к нашим рубежам через два‑три дня после прорыва. Времени – мало, но достаточно, чтобы успеть подготовить позиции.