– Это не странно, – сказал я. – Это просто понимание, что плохой инструмент – это убитый человек. Хороший инструмент – живой и умелый. Поэтому выгоднее держать живым.

Дёмин думал.

– Это очень холодное объяснение.

– Холодное, – согласился я. – Но оно ведёт к тому же результату, что и тёплое. А иногда – лучше.

Он молчал долго.

– Ладно, – сказал он наконец. – Принял.

Встал, пошёл к своему отделению.

Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который принимает объяснения, которые ему не нравятся, если они логичны. Это редкость. Дёмин стоил трёх Тарасовых по части мышления – и Тарасова по части действия в бою.

Разные люди. Оба нужны.

Зверев приехал к полудню.

Не ко мне – к Рябову. Я видел из‑за угла, как они разговаривали у штабного блиндажа. Зверев говорил, Рябов слушал. Выражение лица у Рябова было такое, каким бывает у человека, который принял удар и стоит прямо не потому что не больно, а потому что решил стоять.

Потом Зверев уехал.

Рябов нашёл меня вечером.

– Он видел мой приказ о «фланговом охранении», – сказал он.

– И?

– Сказал, что это формальное нарушение субординации. Что я должен был согласовать.

– Вы согласовали с командиром батальона.

– Именно это я ему и сказал, – сказал Рябов. – Он сказал: в следующий раз – отстраню.

Я смотрел на него.

– Он может?

– Может, – сказал Рябов. – Если захочет. Пока не захотел – потому что результат хороший. Двадцать три потери против шестидесяти расчётных.

– Следующий раз будет хуже, – сказал я. – Он не отступит.

– Я знаю, – сказал Рябов. – Поэтому предупреждаю.

– Что делать?

Он думал секунду.

– Ничего, – сказал он. – Работать как работаешь. Я прикрою сколько смогу. Когда не смогу – скажу заранее.

– Рябов.

– Да.

– Вы рискуете из‑за меня.

– Нет, – сказал он. – Я рискую из‑за двадцати трёх потерь вместо шестидесяти. Ты просто способ это сделать.

Я смотрел на него.

– Это холодное объяснение.

– Всегда, – сказал он. – Ложись спать. Завтра рано.

Огурцов нашёл меня, когда я уже почти засыпал.

– Ларин.

– Да.

– Тарасова забрали в санбат. Он спрашивал – долго ли.

– Осколок из мышцы вынут. Недели три, может меньше.

– Он злится.

– На кого?

– На себя, – сказал Огурцов. – Говорит: поторопился.

– Правда поторопился.

– Я ему так и сказал.

– И?

– Он согласился. Потом спросил: Ларин знает? Я говорю – знает. Он говорит: скажите, что исправлюсь. Я говорю: скажу.

Я смотрел в потолок блиндажа.

– Скажи ему: верю.

– Скажу.

Огурцов помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Сегодня было хорошо.

– Тарасов в санбате.

– Тарасов живой, – сказал Огурцов. – Это хорошо. Мог не быть.

Я думал.

– Хорошо, – согласился я. – Но в тетради – трое раненых.

– Ты записываешь раненых тоже?

– Записываю.

– Зачем?

– Потому что раненый – это тот, кого не уберёг полностью, – сказал я. – Убитый – не уберёг совсем. Разница есть, но в одну сторону.

Огурцов молчал секунду.

– Ты слишком строг к себе.

– Нет, – сказал я. – В самый раз.

Он ещё помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Кулик спрашивал – когда следующее наступление.

– Через неделю, наверное.

– Он говорит: взвод готов.

Я думал секунду.

– Скажи ему – я знаю. И что готов – хорошо. Но пусть помнит: каждый бой – отдельный. Готовность с прошлого не переносится.

Огурцов думал.

– Это умно.

– Это практично, – поправил я.

– Одно и то же, – сказал Огурцов. И ушёл.

Я лежал и думал о Звереве.

Конфликт с ним был неизбежен – я понимал это с первого дня. Не потому что я плохой подчинённый. А потому что есть тип командиров, для которых главное – порядок подчинения, а не результат. Для них правильный приказ, выполненный с большими потерями, лучше, чем неправильный приказ, выполненный с малыми. Потому что первое – это система, второе – самоуправство.

Я не соглашался с этой логикой. И никогда не соглашусь.

Рябов говорил: прикрою сколько смогу. Это было важно. Рябов понимал разницу между системой и результатом – и выбирал результат, прикрывая это системными формулировками. «Фланговое охранение.» Умно.

Но Зверев становился злее.

Я думал: сколько у нас времени до открытого столкновения. Не знал. Но чувствовал – недолго.

Пока Рябов рядом – можно работать.

Когда Рябова не будет рядом – придётся думать иначе.

Эта мысль пришла сама, без предупреждения. Я не понял сначала, откуда она. Потом понял: Рябов сказал вчера – «война, это не про победу, это про то, кем останешься после». Сказал так, как говорят люди, которые думают о себе в прошедшем времени.

Я отогнал эту мысль.

Не потому что боялся думать о плохом – я думал о плохом методично, это часть работы. А потому что сейчас думать об этом было не время. Сейчас – взвод, Зверев, следующая атака.

Тетрадь лежала рядом.

Я открыл, перелистнул. В начале первая запись – «Сорок второй год. Первая неделя.» Потом имена: Захаров. Потом разборы боёв. Потом снова имена: ещё двое из Шелково, которых я записал потом, задним числом.

Сейчас: трое раненых из Петрово. Тарасов, Евсеев, Сомов.

Я закрыл тетрадь.

Шесть имён за две недели. Это меньше, чем если бы действовали по приказу Зверева – я знал это, я считал. Но шесть – это шесть.

Каждое имя – это что‑то, что можно было сделать чуть иначе.

Или нет.

Не всегда знаешь.

Именно поэтому и записываешь.

Приказ пришёл в первых числах марта.

Не устный, не через Рябова – официальный, на бумаге, с печатью штаба армии. Лейтенанту Ларину С. И. надлежало явиться в оперативный отдел штаба армии к полковнику Малинину не позднее десятого марта. Причина: «обсуждение тактических вопросов». Это была мягкая формулировка для чего‑то, о чём не пишут в приказах прямо.

Рябов держал бумагу в руках и смотрел на неё дольше, чем требовалось для чтения.

– Малинин, – сказал он.

– Да.

– Начальник оперативного отдела штаба армии, – сказал он. – Не разведотдела, не особого. Оперативного.

– Понимаю.

– Это другой уровень, чем раньше.

– Понимаю и это.

Рябов положил бумагу на стол. Посмотрел на меня – с тем выражением, которое бывает у него, когда он думает о чём‑то, что ему не вполне нравится, но что он принимает как факт.

– Ты знаешь, откуда это?

– Догадываюсь, – сказал я.

– Шапошников?

Я посмотрел на него.

– Откуда ты знаешь про Шапошникова?

– Говорю же – у меня есть каналы, – сказал Рябов. – Алтунин ездил в Москву в январе. С папкой. Папка – о ком‑то из нашего фронта. – Пауза. – Не сложно сложить.

– Сложно, – сказал я. – Большинство не сложили бы.

– Я не большинство, – сказал он просто.

Я смотрел на него. Рябов продолжал меня удивлять – тихо, без театра. Он знал больше, чем показывал, и показывал именно столько, сколько нужно для работы.

– Что тебе от меня нужно? – спросил я.

– Ничего, – сказал он. – Просто говорю: езжай. Говори всё, что думаешь. Малинин умеет слушать – я с ним пересекался однажды. Он не тот, кто ищет ошибки. Он ищет правильное.

– Хорошо.

– И ещё, – сказал он. – Капустин отправил ему документ.

Я остановился.

– Когда?

– В феврале. Через связного. Я знаю, потому что Капустин предупредил меня – вдруг спросят с нашей стороны. – Рябов посмотрел на меня внимательно. – Ты знал про этот документ?

– Знал, что он его напишет, – сказал я. – Он говорил мне в январе.

– Что там?

– Про то, чему научился в сорок первом году, – сказал я. – Про метод мышления. Не про меня напрямую – про подход.

Рябов кивнул медленно.

– Умно написал. Если напрямую про тебя – Кратов зарубит на подходе. Так – просто тактический анализ.