– Это – новое.

– Это – с весны сорок третьего.

Я смотрел на Самойлова.

Я писал записки – для Сереброва, для Малинина, для Сергеева. Не думал, что их – раздают как материал в академии.

– Самойлов.

– Да.

– Я не знал, что их там читают.

– Их – внимательно читают. Я ваш экземпляр – у меня в полевой сумке.

– Покажите.

Он достал. Это была – моя записка про узловую оборону, размноженная на стеклографе. Внизу – пометка «учебный материал, оперативное управление Генштаба, ноябрь 1942 года».

Я держал бумажку.

Огурцов смотрел из‑за плеча.

– Серёж.

– Да.

– Ты – в академии преподаёшь.

– Заочно.

– Это и есть – преподаёшь.

– Это – преподаю.

Самойлов смотрел на нас.

– Подполковник. Если бы я знал, что встречу автора – я бы – растерялся раньше.

– Хорошо, что не знал.

– Хорошо.

Я вернул ему бумажку.

– Самойлов. С завтрашнего дня – вы знаете, что мы – одной школы. Этого – достаточно для первого боя.

– Согласен.

– И – последнее. Если что – телефонируйте Окулову. Окулов – телефонирует мне. Я приду.

– Спасибо.

– Не за что.

Тридцать первого января я вернулся в штаб фронта.

Огурцов в дороге был – тише, чем обычно. Думал.

– Сёма.

– Да.

– О чём?

– О том, что ты в академии преподаёшь.

– Не я. Мои записки.

– Это и есть – ты.

– Сёма.

– Я.

– Это меня – тоже задело.

– Знаю.

– Я не знал – что они так далеко расходятся.

– Сейчас знаешь.

– Знаю.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Это значит – твоя работа – уже не зависит от тебя.

– В каком смысле?

– Записки – лежат в академии. Их – читают. Они – учат сами. Тебя – там нет, а они – работают.

– Это и Сергеев говорил.

– Я не Сергеев.

– Знаю. Просто – Сергеев говорил то же.

– Тогда – Сергеев и я – согласны.

– Согласны.

– Серёж.

– Да.

– Это значит – ты можешь – отойти.

Я смотрел в окно. Машина шла по укатанной снежной дороге. За окном – поля, перелески, изредка – деревня.

– Сёма.

– Я.

– Я не отойду – пока война идёт.

– Знаю.

– А после – посмотрим.

– Посмотрим.

Третьего февраля – Манштейн начал деблокирующий удар.

Я знал – по той жизни – что у него не получится. Не точно знал – как, но – знал, что – кольцо не разорвут.

Удар шёл – именно через Гнилой Тикич, как Калюжный и опасался. На участке Самойлова.

Я сидел в штабе фронта. На карте – стрелки наступления Манштейна, сходящиеся к участку Самойлова.

Окулов передал – телеграмму через Конева.

«Манштейн начал. Самойлов держит первый рубеж. Подкреплений нужны.»

Конев – спокойно.

– Калюжный. Пусть Самойлов держит. Подкрепления – отправь третий батальон корпусного резерва. Это – всё, что могу дать.

– Так точно.

Я смотрел.

– Конев.

– Да.

– Самойлов держится?

– Держится. По первой сводке – да.

– Хорошо.

Через шесть часов – вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но – порядок не потерял. Это значило – он не растерялся. Он сделал – отход по плану, а не паническое отступление.

Я выдохнул.

Огурцов рядом – не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.

– Сёма.

– Да.

– Самойлов – держит.

– Знаю.

– Я волновался.

– Знаю.

– Сейчас – меньше.

– Хорошо.

Через ещё четыре часа – Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него – кончились силы. Не – топливо, не – снаряды. Просто – кончился темп удара. Это – то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника – главное, что мы можем у него отнять.

К утру четвёртого февраля – Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.

Самойлов – удержал.

Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.

– Окулов. Ларин.

– Слушаю, подполковник.

– Передайте Самойлову – мою личную благодарность.

– Передам.

– Скажите – он первый бой – прошёл. Сержанты его теперь – примут.

– Передам.

– И – спасибо.

– Не за что.

Я положил трубку.

Конев смотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Это – была проверка для Самойлова.

– Знаю.

– И – он прошёл.

– Прошёл.

– Спасибо.

– Не за что.

К семнадцатому февраля – котёл ликвидирован.

Около тридцати тысяч немцев – убито или взято в плен. Часть прорвалась – у них всегда какая‑то часть прорывается. Но – операция выполнена.

Конев – после ликвидации – собрал штаб. Не для парадного – для рабочего разбора.

– Товарищи. Корсунь‑Шевченковский закончен. Спасибо за работу. Завтра – отдых, послезавтра – планирование следующей операции.

Все кивнули.

Я вышел из штабной палатки в свою. Огурцов уже там – сидел у печки.

– Сёма.

– Я.

– Закончили.

– Знаю.

– Тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч.

– Свои потери – не такие большие, как могли быть.

– Это – хорошо.

– Это хорошо.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Ты – спокойный сегодня.

– Знаю.

– Раньше – после операции – был – напряжённый. Сегодня – нет.

Я подумал.

– Сёма. Я устаю меньше – потому что больше – не делаю руками.

– Знаешь – что делают другие.

– Да. Делают – другие. Я – координирую.

– Это – другая работа.

– Совсем другая.

– Тебе – нравится?

– Не «нравится». Достаточно.

– Хорошо.

Огурцов закурил.

Я сел рядом. Печка трещала. За окном – февральская ночь, ясная, морозная.

– Сёма.

– Да.

– Январь кончился. Февраль на середине. До мая – три месяца с лишним.

– Знаю.

– Не «до Берлина». До нашей старой границы. До Днестра.

– Это первый этап.

– Первый этап.

– Дальше – Белоруссия. Польша. Германия.

– Дальше – много.

– Много. Но – идём.

– Идём.

– Сёма.

– Да.

– Я тебе – что‑то скажу.

– Слушаю.

– Если – в этой войне – что‑то со мной случится – ты вернёшься в Кубышево один.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Не говори.

– Я говорю – на всякий случай. Я в штабе, у меня – относительно безопасно. Но – снаряд может прилететь куда угодно.

– Знаю.

– Поэтому – говорю.

– А я – тебе скажу обратное.

– Слушаю.

– Если – что – со мной – ты пойдёшь в Кубышево и заберёшь корову. У моей сестры. Она – твоя.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Я.

– Я не возьму корову.

– Возьмёшь. Сестра ей – не нужна. У неё своя. А моя – тебе.

– Зачем мне корова?

– Затем, что – она наша. Моя – наша. Если я – не приеду, она – пусть будет у тебя.

– Сёма. Это – нелогично.

– Это – логично, – сказал Огурцов. – Корова – не вещь. Корова – это память. У сестры – память о матери. У тебя – память обо мне. Это – правильно.

Я молчал.

– Серёж.

– Да.

– Договорились?

– Договорились.

– Хорошо.

Огурцов докурил.

Я смотрел на огонь в печке.

Корсунь‑Шевченковский – закончен. Самойлов – выстоял. В тетради – три новых имени из дивизии Самойлова, никого из ближнего круга. Кубышево – за горизонтом, ждёт. Корова – между нами, как залог.

Это был – первый месяц последнего года.

Идём.

Февраль кончался распутицей.

Это была украинская распутица сорок четвёртого года, та самая, о которой потом в книгах писали как о «грязи, которая выиграла войну за немцев». На самом деле – грязь выиграла за всех. Мы тоже – буксовали в ней одинаково. Танки тонули по башню, грузовики становились без надежды. Кавалеристы и пехота – шли пешком, по колено в чёрной густой жиже.

В штабе у Конева – это всё видно было – как замедление стрелок на карте. Дивизии вместо двадцати километров в сутки делали по три‑пять. Это было – обычно для распутицы, но Конев не любил замедление.