Тот столб был летом сорок третьего по моей внутренней мерке. А по этому миру – четырнадцать месяцев. Скоро будет три года. Три года я в этой жизни.
Это уже не вторая, не пересадка. Это уже жизнь.
В Москве нас встретил адъютант Жукова.
Майор лет тридцати пяти, аккуратный, с папкой. Я его никогда раньше не видел.
– Подполковник Ларин.
– Так точно.
– Меня зовут майор Корнеев. Я ваш связной от штаба Жукова до прибытия в часть.
– Понятно.
– У нас сейчас машина. Сначала отвезём вас в гостиницу.
– У меня день свободный до завтра.
– Я знаю. Жуков сказал «не торопить».
– Я хочу заехать по личному делу.
– Куда.
– Адрес в Чистом переулке. Жена покойного полковника Шукшина.
Корнеев записал.
– Отвезём.
– Спасибо.
Огурцов сел впереди, с Корнеевым и шофёром. Я сзади. Москва за окном была – Москва. Май, тепло, у людей в одежде – наконец нет шинелей. Деревья зелёные. На улицах больше людей, чем зимой.
Это уже не Москва декабря сорок первого, и не Москва апреля сорок третьего. Это Москва мая сорок четвёртого. Которая уже знает, что война скоро кончится.
– Серёж.
– Я.
– Москва другая.
– Знаю.
– Ходят как мирные.
– Почти.
– Это хорошо.
– Это хорошо.
К Шукшиной мы подъехали через час.
Чистый переулок, дом четырнадцать. Старая московская квартирка на третьем этаже. Я поднялся, постучал.
Открыла женщина лет пятидесяти. В платье, без платка. Седые волосы коротко стрижены. Лицо спокойное.
– Я подполковник Ларин. От Ивана Васильевича.
Она помолчала.
– Заходите.
Я зашёл. Огурцов остался в коридоре, по моему знаку. Это был разговор, в котором мне нужно было быть одному.
В квартире – две комнаты, кухня. Скромно. На стене – фотографии: молодой Шукшин в форме, Шукшин уже постарше с женой, дети – двое, мальчик и девочка, оба, видимо, взрослые. Икона в углу.
– Татьяна Андреевна?
– Татьяна Андреевна.
– Я был у Ивана в санбате в марте, незадолго до смерти. Он передавал вам кое‑что.
– Что.
Я достал кольцо. Положил на стол.
– Обручальное.
Она посмотрела. Не плакала.
– Я думала, потеряли. У нас было два – одно у него на пальце, одно у меня. У меня цело. Я не знала, на нём ли осталось.
– На нём оставалось. Шмыгалёв снял после смерти.
– Спасибо.
Я положил рядом записную книжку.
– Это его. Двести девятнадцать имён. Тех, кого он помнил с июня сорок первого.
Татьяна Андреевна взяла. Открыла. Посмотрела.
– Я знала, что он вёл.
– Знали?
– Знал, мне рассказывал в письмах. Но не показывал.
– Сейчас у вас.
– У меня.
Она закрыла, положила на стол рядом с кольцом.
– Подполковник.
– Да.
– Иван о вас писал.
– Что писал.
– Что вы – необычный. Что он не знает, что в вас за этим. Но что доверяет.
Я молчал.
– Это было главное, что он мне написал о вас. В декабре сорок второго. После Бекетовки.
– Это было давно.
– Это было.
Она смотрела на меня.
– Подполковник. Я не задаю вопросов. Иван не любил, когда я задаю.
– Спасибо.
– Не за что.
Помолчали.
– Татьяна Андреевна.
– Да.
– Если что‑то понадобится, моя записка. Я после войны буду где‑то рядом с Москвой. Сейчас перевожусь к Жукову, но связь с Москвой будет.
– Что мне понадобиться.
– Не знаю. Может, ничего. Но если понадобиться – спросите.
– Я не люблю просить.
– Знаю. Но если понадобится – спросите. Это моё.
– Хорошо.
Я встал.
– Подполковник.
– Да.
– Иван сказал, у вас тоже тетрадь.
– У меня тоже.
– Сейчас сколько.
– Около пятисот, с его двумястами девятнадцатью.
– Это вы продолжаете его.
– Я продолжаю своё. Его – переписал в свою, не отдельно.
– Хорошо.
– Татьяна Андреевна.
– Да.
– Я после войны заеду.
– Заезжайте.
– Не как формальность.
– Я понимаю.
– Хорошо.
В коридоре стоял Огурцов.
– Сёма.
– Я.
– Поехали.
– Поехали.
Мы вышли на улицу. Майский московский воздух. Огурцов закурил.
– Серёж.
– Я.
– Как она.
– Крепкая. Как Анна Тимофеевна.
– Они все одинаковые в этом.
– Знаю.
– Серёж.
– Я.
– Это вторая мать.
– Не мать. Жена.
– Жена. Но того же типа.
– Того же типа.
– Сколько ты будешь к таким ездить.
– Сколько успею.
– Я считаю до конца войны может быть десять.
– Может десять. Может больше.
– Если по одной в месяц, до конца войны двенадцать‑тринадцать.
– Это, может, и норма.
– Это норма.
Помолчали.
– Сёма.
– Я.
– Завтра – Жуков.
– Завтра – Жуков.
– А потом – Багратион через пять‑шесть недель.
– Знаю.
– Огурцов.
– Я.
– Май кончается.
– Кончается.
– Берлина не было.
– Не было.
– И не будет.
– Не будет в этом мае.
– И всё.
– И всё.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж.
– Я.
– Ты сегодня спокойнее.
– Знаю.
– Май отпустил.
– Отпустил.
– Это хорошо.
– Это хорошо.
Мы пошли к машине Корнеева. Москва шла мимо. Май сорок четвёртого года, тёплый, мирный по виду. В трамваях люди ехали на работу. У ларька стояла очередь за хлебом.
В моей внутренней мерке прошло три года и месяц.
Берлина не было.
Но впереди – был.
Глава 6
Десятого июня я прощался с Коневым.
Он принял меня в восемь утра. Не в рабочем кабинете – в маленькой комнате рядом, где стоял его письменный стол, старый, с потрескавшимся лаком. Там он иногда работал один, без адъютантов. Сюда он меня и позвал.
На столе стоял чай. Два стакана. Это было – необычно. Конев обычно пил один. Два стакана значили – разговор.
Я сел.
– Подполковник.
– Так точно.
– Сегодня уезжаете.
– Сегодня.
– Машина в двенадцать.
– Знаю.
– Тогда у нас два часа.
– Два часа.
Конев взял стакан. Я тоже.
Помолчали.
– Ларин.
– Да.
– Я хочу сказать кое‑что. Не служебное.
– Слушаю.
– Я вас принял в октябре прошлого года. Вы были подполковником, я был командующим фронтом. Это был деловой приём.
– Да.
– Сейчас я хочу сказать, что за восемь месяцев вы изменили мой штаб.
– Я работал с дивизиями.
– Не только. Вы изменили – стиль. Кузьмин снят. Бабкин держит. Хохлов стал другим командиром. Самойлов выстоял под Манштейном. Это ваше.
– Это наше.
– Хорошо. Наше.
Конев отпил чай.
– Ларин.
– Да.
– Я узнал про вашего Серкова. Про Нечаева и Ноздрина.
– Откуда.
– Зыкин. Он мне говорит всё, что считает нужным.
– Зыкин – незаменимый человек.
– Незаменимый.
Пауза.
– Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём.
– Слушаю.
– После войны. Когда кончится.
– Да.
– Приедьте сюда. Ко мне. Не служебно – как человек к человеку.
Я смотрел на него.
– Конев.
– Да.
– Это неожиданная просьба.
– Я знаю. Я не первый раз за жизнь прошу людей о чём‑то личном. Но – нечасто.
– Я приеду.
– Зыкин знает мой адрес в Москве. После войны буду там.
– Хорошо.
– И – вот что. Зыкин нашёл место, где лежит мой сын.
Я молчал.
– Сёла Городище, Сталинградская область. Там братская могила. По спискам – есть.
– Я съезжу.
– Я знаю, что съедете. Именно поэтому – говорю.
– Когда.
– Когда придёт время. Не сейчас, война идёт. Но в голове держите.
– Буду держать.
Конев поставил стакан. Встал. Я встал тоже.
– Ларин.
– Да.
– Берегите Огурцова.
– Берегу.
– Он вас бережёт лучше, чем вы его. Это заметно.
