– А когда «после»?

– Не знаю. Может, ещё раз спросит, может, нет.

– Подполковник.

– Да.

– Если спросит, что ответите.

– Не знаю.

– Это нормальный ответ.

– Это нормальный ответ.

Зыкин съел ещё пару ложек, потом сказал:

– Подполковник. Я скажу одну вещь.

– Слушаю.

– Я думал о вас много за эти полтора года. Думал, кто вы.

– И?

– И решил не думать.

– Почему.

– Потому что неважно. У вас работает то, что у вас работает. От кого оно у вас, от природы или от чего‑то другого, не моё дело. Я этим решением освободил голову.

– Это разумно.

– Это нормально. У меня в учительстве то же самое было. Не каждый ребёнок поддаётся объяснению, как у него учится. Некоторые просто учатся, и всё. Это не «талант» в книжном смысле, это просто отдельное устройство головы. Я их учил, не разбирая.

– И со мной.

– И с вами. Я вас «учил» в смысле, я с вами работал по своей линии. Передавал в обе стороны. Это была моя версия.

– Спасибо, Зыкин.

– Не за что.

Доели. Зыкин сложил ложку.

– Подполковник.

– Да.

– У меня к вам последняя просьба.

– Слушаю.

– Если в Москве пересечётесь с Жуковым лично, спросите его про меня. Я хотел бы знать, видит он у себя меня или нет. Конев меня к себе зовёт, как я сказал. Я бы пошёл, но если бы Жуков предложил, может, выбрал бы Жукова. Это короткий путь к Москве.

– Я спрошу.

– Не настойчиво. Просто прокиньте слово.

– Прокину.

– Спасибо.

– Не за что.

Мы встали. У выхода из столовой я протянул руку. Зыкин пожал. Сильно, по‑крестьянски.

– До свидания, Зыкин.

– До свидания, подполковник.

– Не «до свидания» в смысле «прощайте». А в смысле «до встречи».

– Я понимаю.

Огурцов ходил к Зыкину в этот же вечер.

Он вернулся в наш барак к десяти. Лёг на свою койку. Я лежал на своей.

– Сёма.

– Я.

– Как с Зыкиным.

– Нормально.

– О чём говорили.

– О деревне. У него Калуга, у меня Алтай. Думали, кто из нас дальше от Москвы. Я дальше.

– Это всё.

– Это всё за словами. Без слов – другое.

– Что другое.

– Прощались.

– Окончательно.

– Не «окончательно». Просто прощались. На следующую встречу – посмотрим.

– Хорошо.

Огурцов закурил.

– Серёж.

– Я.

– Ты сегодня сказал Зыкину спасибо.

– Сказал.

– И раньше говорил.

– И раньше.

– Ты в начале мая сказал, что у тебя начинаются «спасибо» чаще.

– Сказал.

– Это уже не «начинаются». Это «стали». Каждый день кому‑то спасибо.

– Это плохо.

– Это хорошо. Это значит, что ты живой.

– А раньше не был.

– Был. Но другой.

– Какой.

– Сдержанный. Раньше ты «спасибо» одно говорил, потом думал и сидел. Сейчас говоришь и идёшь дальше.

– То есть быстрее.

– Не «быстрее». Естественнее.

– Хорошо.

Огурцов докурил.

– Серёж.

– Я.

– Я тебе одну вещь не сказал.

– Слушаю.

– Зыкин мне в коридоре, когда я заходил, передал листок.

– Какой.

– Адрес. Жены Шукшина. В Москве.

– Я этот адрес и так помнил. Я его в записной книжке Шукшина видел.

– Зыкин просил передать тебе с напоминанием, что заехать.

– Я и собирался.

– Знаю. Зыкин просто хотел напомнить. Он за тебя думает иногда.

– Я заметил.

– Тогда – заедешь?

– Заеду. Перед тем как к Жукову. Завтра отпрошусь у Калюжного на день.

– Я с тобой.

– Со мной.

К Калюжному я зашёл утром.

– Калюжный.

– Подполковник.

– Я бы хотел на один день отъехать.

– Куда.

– В Москву. К жене покойного полковника Шукшина. Передать кое‑что от него.

Калюжный посмотрел на меня.

– Это раньше Конева не делалось.

– Не делалось.

– Почему сейчас.

– Потому что Шукшин умер в марте, я в Москву по службе не ехал тогда, не мог совместить. Сейчас перед переводом удобно. Если поедете в Москву через четырнадцатого числа, у меня будет лишний день.

– Один день.

– Один день.

– У Конева бы попросили?

– У Конева попросил бы.

– Тогда я разрешу.

– Спасибо.

– Не за что.

Калюжный помолчал.

– Подполковник.

– Да.

– У меня вопрос личный.

– Слушаю.

– Вы к Жукову уходите.

– С пятнадцатого.

– Это повышение.

– По должности – да.

– Огурцов с вами.

– Огурцов со мной.

– А Игнатов.

– Игнатов – шофёр фронтового штаба. У меня его не будет на новом месте, скорее всего.

– Не знаю, как там у Жукова.

– Я тоже не знаю. Но мой шофёр должен быть штатный по новой линии.

– Игнатов жалко.

– Знаю.

– У него что в планах после.

– Я не знаю. Я ему обещал связаться после войны.

Калюжный кивнул.

– Я Игнатова перепишу в собственный штат при отъезде Конева. Он со мной останется.

– Спасибо, Калюжный.

– Не за что. Он хороший шофёр.

– Лучший.

К Игнатову я подошёл в гараже после обеда.

Он мыл свою машину. У него была привычка мыть машину сам, даже когда был штатный мойщик.

– Игнатов.

– Подполковник.

– У меня известие.

– Знаю. Уезжаете.

– Откуда знаешь.

– В штабе все слышали к утру.

– Сёма что‑нибудь говорил?

– Сёма не говорил. Но я по нему понял ещё вчера.

– Как.

– Он стал прощаться с людьми. Старшина Кравцов вчера у него час сидел. Зыкин сегодня. Это значит, скоро уезжаете.

– Игнатов.

– Да.

– Калюжный тебя берёт в свой штат после отъезда Конева.

– Знаю.

– Когда узнал.

– Калюжный мне сказал час назад.

– Это хорошо.

– Хорошо.

– Я бы тебя взял к себе, но у Жукова свой шофёр будет.

– Знаю.

– Когда война кончится, найди меня.

– Где искать.

– Я не знаю где. Если в Москве – в Минобороны или в Академии. Если не в Москве – спроси у Дёмина в Москве, он будет знать.

– Хорошо.

– Игнатов.

– Да.

– Я тебя в тетради не пишу, потому что ты живой и я надеюсь, ты живым останешься.

– И я надеюсь.

– Если что – Калюжный знает, передаст.

– Знаю.

Я смотрел на Игнатова. Он стоял в фартуке поверх гимнастёрки, держал тряпку. Простое крестьянское лицо, серые глаза, привычка молчать. С июня сорок третьего рядом со мной, год без двух недель. Тысячи километров за рулём.

– Игнатов.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

– Будем встречаться.

– Будем.

Я кивнул, пошёл.

Двенадцатого мая мы вылетели в Москву.

Не на машине, а самолётом – Конев распорядился за день до отъезда. У него были связи в авиации фронта. Самолёт был военно‑транспортный, тесный, но быстрый. Огурцов летел в первый раз. Поначалу вцепился в скобку рукоятки, потом – постепенно – расслабился.

– Сёма.

– Я.

– Как.

– Не страшно. Просто непривычно.

– Это нормально.

– Я в первый раз – над землёй.

– Я знаю.

– Серёж.

– Я.

– Высоко.

– Высоко.

– А вниз – далеко.

– Далеко.

– Я смотрю и думаю. У моих в Кубышево всю жизнь – две версты от деревни до соседней. Я сейчас полтонны металла надо мной и под мной, лечу триста километров в час. Это – мир другой.

– Это мир другой.

– Я не привыкну к этому.

– Не нужно привыкать. Один раз слетал, и слетал.

– Один раз – точно.

– У Жукова летать ещё придётся.

– Тогда два раза.

– Может, и больше.

– Тогда не «не привыкну». Тогда «постепенно».

– Постепенно.

Я смотрел в иллюминатор. Внизу шли поля, перелески, реки. Украина в мае сорок четвёртого года, освобождённая, восстанавливающаяся. С высоты она выглядела ровной и чистой. Ничего не показывало, что здесь два года назад была война.

Я подумал – это мой третий полёт в этой жизни. Первый – на тот свет от трухлявого столба в Раменском. Второй – обратно в красноармейца Ларина в теплушку под Брест. Третий – сейчас, на «Дугласе» в Москву.