– Возможно.

– Тогда вы знаете, что вопросы я не люблю.

– Знаю. Поэтому пью с вами чай, а не сижу за столом протокольно.

Я молчал.

– Капитан, – сказал Корнилов. – Я вам кое‑что скажу. Не для записи, не для рапорта. Для вашего сведения.

– Слушаю.

– В Москве знают про вас. Не «слышали». Знают.

– Я в курсе.

– В курсе чего?

– В курсе, что знают.

– Откуда?

– От разных людей. Это уже год – мне намекают. Не уточняют.

– А вы не хотите уточнить?

– Когда позовут – узнаю. Звать пока не зовут.

Корнилов смотрел.

– Это правильная позиция.

– Это единственная позиция.

– Согласен.

Помолчали.

– Капитан. Один совет, если позволите.

– Разрешаю.

– Когда позовут – не идите один.

– Я и не пойду.

– С Огурцовым?

– И с Огурцовым.

– Хорошо.

Это было странно. Корнилов, которого я знал три дня, давал мне совет, которого я ни от кого не ожидал. И знал про Огурцова, с которым я его не знакомил.

– Корнилов.

– Да.

– Откуда вы знаете про Огурцова?

– Из тех же мест, откуда знают про вас.

– Вы из Москвы.

– Я из Москвы. Был. Сейчас – командир полка. Но связи остаются. Это нормально.

Я смотрел на него.

– Вас сюда специально поставили?

– Возможно.

– Зачем?

– Чтобы вам было легче работать.

– А может быть – чтобы за мной смотреть?

– Может, и это, – согласился он. – Это две функции одного человека. Я выполняю обе. Но я честен: я не против вас. Я с вами.

– Откуда уверенность?

– Я читал ваши документы. Все, что есть. И я согласен с ними. Поэтому я – с вами.

Я думал.

Это было новое – открытое признание, что в полку, рядом со мной, стоит человек из Москвы. Не противник, но «двойная функция». Алтунин, видимо, не зря молчал двадцать пятого декабря про «выше». Это и была вторая часть пирамиды: Шмыгалёв сверху, Корнилов сбоку. Шукшин – между. Я в середине, но в разноуровневой огранке.

Это можно было воспринять как сетку – или как клетку.

Я выбрал – сетку.

– Корнилов.

– Да.

– Спасибо за честность.

– Не за что.

– И за чай.

– Не за что.

Я встал.

– До завтра.

– До завтра, капитан.

Я вышел. Снаружи уже совсем стемнело. До Нового года оставалось часа четыре.

В блиндаже – школьном подвале с дубовыми партами – Огурцов уже был.

Он сидел у печки, смотрел в огонь. Дёмин – у стены, что‑то писал. Кулик и Тарасов – на нарах, в одежде, дремали (они отработали с утра, имели право).

Я сел рядом с Огурцовым у печки.

– Как чай?

– Чай был. И разговор был.

– О чём?

– О том, что Корнилов – из Москвы. И что в Москве знают.

Огурцов кивнул. Не удивился.

– Я подумал, что он не похож на полкового командира.

– Не похож?

– Он тебя слушал так, как полковой не слушает капитана. Слушал как – равного.

– Не равного, Сёма. Слушал как – свидетель.

– Это и есть равный, – сказал Огурцов.

Я посмотрел на него. Он сидел, смотрел в огонь, не на меня.

– Сёма, ты сегодня умный.

– Я каждый день умный, ты не замечаешь. – Помолчал. – Серёж.

– Да.

– Скоро Новый год.

– Через три часа.

– Праздновать будем?

– Будем.

– С кем?

– С тобой, с Дёминым. Может, кто ещё.

– Кулика разбудить?

– Если захочет.

– Захочет.

Огурцов встал, пошёл будить Кулика. Дёмин оторвался от блокнота – заметил, что что‑то происходит.

– Что?

– Новый год.

– Знаю. Мы празднуем?

– Празднуем.

– У меня есть полбутылки спирта.

– Откуда?

– Старшина расщедрился.

– Хороший старшина.

– Старшина просто выполняет тариф: новый комбат – полбутылки. Уставная норма для уважения.

– Это ты пошутил?

– Пошутил, – подтвердил Дёмин. – Привыкаю к майорскому юмору.

– Получается.

Кулик и Тарасов проснулись. Огурцов достал кисет, мы закурили на пятерых – кисет на пятерых я не помнил, чтобы делил, у меня была привычка делить только с Огурцовым. Сегодня – все.

Дёмин разлил спирт по кружкам – по половинке, осторожно. Я смотрел на нашу маленькую компанию. Подвал, парты, печка, четверо мужчин и я. За окном – тёмный двор, снег, отдалённое движение колонны (где‑то проходила машина с прожектором, и луч скользнул по подвальному окну).

– Тысяча девятьсот сорок третий, – сказал Дёмин. – Наступает.

– Наступает, – подтвердил Кулик. Это были первые его слова за вечер.

– Что в нём будет? – спросил Тарасов.

Все посмотрели на меня.

Я думал секунду. Я знал – Курск, освобождение Украины, выход к Днепру. Большая часть года будет тяжёлая, во второй половине – мы пойдём вперёд по‑настоящему. По моим расчётам – на этот раз быстрее, потому что метод расходится, и ошибок будет меньше.

Это знание я не должен был говорить.

Но я мог сказать другое.

– Перелом, – сказал я. – Сорок третий – это год, когда станет ясно, чем кончится война.

– Не «когда»? – спросил Тарасов.

– Не «когда». «Чем». Когда – это ещё долго. Чем – это уже скоро.

Огурцов кивнул.

– Это хорошо, – сказал он. – Если знаешь чем – легче ждать когда.

– Это и есть, – сказал я. – Логика.

– Я логичный, – сказал Огурцов.

Засмеялись все – тихо, чтобы не разбудить тех, кто в подвале спал в дальнем углу. Я тоже смеялся. Это было редко – я смеялся в полную силу. Сегодня – было можно.

– За сорок третий, – сказал Дёмин.

– За сорок третий.

Чокнулись. Выпили. Спирт обжёг – я давно не пил ничего крепкого, но было кстати. По телу пошла тёплая волна.

Огурцов передал мне кисет – мы сделали ещё по затяжке. На улице было тихо. Кто‑то – далеко, может, в соседнем доме – пел что‑то протяжное, женский голос. Песня была негромкая, я не разбирал слов.

– Хорошее место, – сказал Кулик.

– Хорошее, – согласился Тарасов.

– Тыл, – сказал Дёмин.

– Тыл, – подтвердил я.

Мы помолчали.

В тетради у меня было сорок одно имя. В подвале со мной – четверо живых. Где‑то в Сталинграде – Петров. Где‑то в Москве – Серебров с письмом, на которое я ещё не ответил. Где‑то в штабе фронта – Алтунин и Шмыгалёв. Где‑то ещё выше – те, о ком Алтунин сказал «не сейчас».

Все эти узлы держали друг друга.

Это было в новогоднюю ночь сорок третьего года самым важным.

Я закрыл глаза на секунду – впитал ощущение. Потом открыл.

– Серёж, – сказал Огурцов.

– Да.

– Одиннадцать месяцев осталось?

– Десять с половиной.

– Точно?

– Точно.

– Тогда за десять с половиной.

– За десять с половиной.

Чокнулись остатками. Выпили.

В подвале с дубовыми партами стало совсем тепло.

Я думал – это уже не теплушка под Брестом. Это уже другой узел, в другой сетке, в другой роли. Но люди – те же. И слова – почти те же.

Это и было то, что Рябов пытался объяснить мне на Дону: важно не то, кем ты стал. Важно то, что осталось внутри. У меня внутри – Огурцов рядом, Колька в Сталинграде, Дёмин, ставший майором, Капустин в августе сорок первого, Зуев с незаконченной фразой, Рябов у реки.

Все живые, все вместе, все в одной сетке.

Хватит.

Я открыл тетрадь – не для того, чтобы записать. Просто посмотрел на сорок одно имя. Закрыл.

Лёг.

Сорок третий год начинался.

Январь шёл медленно.

Это была та особенность тыла, которой я не помнил по той жизни, потому что в той жизни я в тылу не сидел. Время на фронте идёт быстро – потому что каждый день требует решений, и решения наполняют его до краёв. Время в тылу идёт медленно – потому что решения те же, а пространства между ними больше.

Я работал.

Каждый день – расписание. Утром Шмыгалёв, пятиминутка. Потом – попеременно полки: Корнилов, Безуглов, Гаранин. С каждым – по плану, индивидуально. С Корниловым – обсуждение и взаимные наблюдения, почти на равных. С Безугловым – язык: я давал ему слова для того, что он уже умел делать. С Гараниным – медленнее всего, через тщательную проверку каждой моей фразы. К концу второй недели Гаранин начал кивать чаще. К концу третьей – задавать вопросы. Это была хорошая динамика.