– Я работал быстрее. У Конева за месяц – двенадцать дивизий.

– Здесь – иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а – точечная настройка.

– Понял.

– Основное – стыки. Жуков вам уже говорил.

– Говорил.

– Хорошо. Тогда – завтра начинаете.

– Так точно.

– Вопросы?

– Один. Огурцов при мне – с доступом на любой уровень?

– С любым. Жуков подписал.

– Хорошо.

– Свободны.

Я взял папку. Вышел.

В нашей комнате – нас разместили вдвоём, как обычно – Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.

– Сёма.

– Я.

– Как тебе здесь.

– Непривычно.

– Чем.

– Масштаб. У Конева – всё понятно. Здесь – слышно, как большая машина крутится.

– Это фронт под Жуковым.

– Другой.

– Другой.

Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.

– Сёма.

– Я.

– Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.

Огурцов приподнялся.

– Ты откроешь сейчас.

– Сейчас.

Я открыл конверт.

Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.

'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист – просто реалист. Лёгкие сдают.

Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.

Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы – не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.

Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.

Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них – та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.

Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость – когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.

Серебров.'

Я прочитал дважды. Положил.

– Сёма.

– Я.

– Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.

– После войны возьмёшь.

– После войны.

– Что ещё.

– Что я – именно тот.

Огурцов помолчал.

– Серёж.

– Я.

– Ты давно это знаешь.

– Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.

– Да. Приятно.

Помолчали.

– Серёж.

– Я.

– Ты сейчас – у Жукова. Это последнее место перед Берлином.

– Да.

– После Жукова – Берлин.

– После Жукова – Берлин.

– Сколько времени.

– До Берлина – год примерно. До операции Жукова – три недели.

– Три недели до начала.

– Три недели.

– Я готов.

– Я тоже.

Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.

Я тоже лёг.

Думал.

За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.

Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными – каждое на своём месте.

Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.

Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.

За окном – белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где‑то далеко слышна была артиллерия – не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.

Я закрыл глаза.

Спал.

Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.

Три недели – это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам – именно то, что я уже умел делать быстро.

Я начал с карты. Жукову готовил удар по группе армий «Центр» – белорусская группировка немцев, которая с сорок первого стояла как скала. Этот удар должен был пройти одновременно по нескольким направлениям, сходящимися, с целью окружить и уничтожить. По масштабу – больше, чем Корсунь. Больше, чем Сталинград.

Это я знал из той жизни. В нынешней – только угадывал по тому, как двигались части, как перегруппировывались штабы, какие разговоры шли в коридорах Малинина.

Первую дивизию – двести шестую стрелковую – я объехал в тот же день, как получил список.

Командир оказался полковник Веретенников, немолодой, с Финской. Он принял меня без удивления, без энтузиазма – привычный к инструкторам тип.

– Подполковник Ларин. – Веретенников. – Что хотите. – Стыки. – Какие именно. – Все. Слева, справа, с артиллерией.

Веретенников поднялся, подошёл к карте.

– Слева – восемнадцатая гвардейская. Справа – сто двадцать четвёртая. С артиллерией – дивизион приданный, я их с мая знаю. – Кто у вас на стыках координирует? – Адъютант по связи. – Один человек на два стыка? – Один. – Это слабо. – Это то, что есть. – Если я предложу решение – примете? – Посмотрим.

Час спустя у нас был план. Веретенников принял без споров, но и без восторга – как рабочую меру. Это был тот тип командира, с которым хорошо работать: он не мешает, но и не горит. Результат будет устойчивым.

Я переехал к следующей.

К концу первой недели я прошёл семь дивизий.

Огурцов ездил со мной. В каждой дивизии он быстро находил старшину, а через старшину – понимал настроение бойцов. Не официальное, а настоящее. Каждый вечер он мне говорил одну фразу – что‑нибудь вроде «в третьей дивизии люди устали, но держатся» или «в шестой – молодёжи много, но сержанты опытные, это хорошо». Это было точнее любого рапорта.

Среди этих семи был один трудный случай.

Сто восемнадцатая стрелковая, командир генерал‑майор Прокопов. Немолодой, с тремя орденами, выглядит уверенно. Принял меня хорошо, показал карту, всё объяснил. Стыки у него, по его словам, отлажены.

Я попросил посмотреть лично. Он согласился.

Мы объехали. Стыки были на бумаге. Связные группы числились в штабном журнале, но на левом фланге, где соседом стояла сто сорок вторая, никакой реальной координации не было. Командир левофлангового полка с командиром правофлангового полка сто сорок второй не общались. Вообще. С мая.

Я спросил Прокопова об этом осторожно. – Генерал. На левом фланге у вас связная группа к сто сорок второй по журналу с апреля. Последний доклад – пятнадцатого мая. Почему перестали? – Я проверю. – Буду благодарен.

К вечеру выяснилось: в мае два командира – мой и соседний – поспорили из‑за разграничительной линии, с тех пор не разговаривали. Оба считали, что правы. Никто не доложил выше.

Я попросил Прокопова организовать встречу обоих. Прокопов вздохнул, но позвал.

Встреча была короткой. Я не встревал. Просто сидел и слушал, как два полковника выясняют разграничительную линию. Когда они замолчали, не придя к выводу, я сказал одно: – Товарищи. Через три недели начнётся. Разграничительная линия, которую вы не можете согласовать, стоит вашим людям жизни в первый же день. Это достаточный аргумент, чтобы договориться сегодня?

Они переглянулись. Договорились за двадцать минут.

Прокопов после сказал мне тихо: – Подполковник. Как вы это сделали. – Я ничего не делал. Я спросил об аргументе, который они оба понимали. – Я мог так же. – Могли. Но вы слишком близко стояли. Им было важно, что вопрос задал посторонний.

Прокопов кивнул. – Приедете после войны – скажу вам то же самое о себе. – Приеду.

На пятый день я встретил Бережного.

Я знал, что он где‑то на этом фронте. По последним сведениям – генерал‑майор, командир корпуса. Но в каком именно – не знал. Увидел его случайно: он стоял у карты в штабе Малинина, когда я туда заехал с промежуточным отчётом.