Немецкие позиции я знал по карте. Деревня Шелково – хаты по обе стороны дороги, колодец на въезде. Немцы держали крайние хаты как огневые точки, это стандартная схема. Пулемётные гнёзда – по данным разведки – правый и левый фланг въезда.

Нам нужно было подтвердить и уточнить.

Шли параллельно дороге, метров сто правее, лесополосой. Огурцов шёл вторым – дистанция три метра, как всегда. Я слышал его дыхание только когда оборачивался.

На опушке лесополосы залегли.

Деревня в двухстах метрах. Огни почти нет – немцы соблюдали светомаскировку. Но в двух местах, на флангах деревни, угадывались позиции: небольшие снежные брустверы, нетипичные для пейзажа.

Я смотрел двадцать минут.

Правый фланг – пулемётное гнездо примерно там, куда указывала разведка. Но не в крайней хате – за хатой, в огороде. Это меняло угол обстрела: они прикрывали поле правее, чем мы предполагали. Значит, правый фланг нашей атаки – более уязвимый, чем левый.

Левый фланг – разведка говорила: пулемётное гнездо у колодца. Я смотрел – не у колодца. Левее, у поваленного дерева. Это давало им более широкий сектор, но слепое пятно прямо по центру подхода.

Центр – уязвим. Если первая волна пойдёт по центру и достаточно быстро – у них будет несколько секунд до того, как пулемёты развернутся.

Я запомнил. Тронул Огурцова за плечо – уходим.

Возвращались тем же путём.

Огурцов шёл рядом – ближе, чем обычно, потому что на обратном пути можно было разговаривать тихо.

– Нашёл? – спросил он.

– Нашёл. Они не там, где думали.

– Лучше или хуже?

– По‑другому, – сказал я. – Центр открытее, чем казалось. Правый фланг хуже.

Огурцов думал.

– Это можно использовать.

– Можно. Если пустить первую волну по центру – у неё есть шанс добежать до деревни раньше, чем пулемёты развернутся.

– А вторая волна?

– Вторая идёт через брешь, которую пробьёт первая.

– Первая потеряет много.

– Потеряет, – согласился я. – Но меньше, чем если по флангам. Центр – это шанс. Фланги – нет.

Огурцов шёл и молчал.

– Ларин.

– Да.

– Ты думаешь о людях в первой волне.

– Думаю.

– Их мы не спасём.

– Не спасём всех, – сказал я. – Но центральный подход даёт им больше шанса, чем фланговый. Это всё, что я могу.

– Это не очень много.

– Знаю, – сказал я.

Мы шли молча ещё несколько минут.

– Ларин.

– Да.

– Ты всегда так считаешь? Кого спасти, кого нет?

Я думал секунду.

– Я считаю, где риск меньше, – сказал я. – Это не то же самое, что решать кому жить.

– Разница тонкая.

– Разница принципиальная, – сказал я. – Я не решаю за людей. Я ищу путь, где их меньше погибнет. Это работа командира.

Огурцов думал долго. Потом сказал:

– Ладно. Принял.

Мы вернулись в лагерь в начале пятого. До атаки оставался час.

Рябова я нашёл в штабном блиндаже – он не спал, сидел с картой.

Я доложил: пулемёты не там, центральный подход открытее, правый фланг хуже. Он слушал, смотрел на карту, делал пометки.

– Центральный подход, – сказал он. – Это меняет расстановку.

– Меняет. Первая волна – по центру, быстро, не залегая. Вторая – я – следом, пока пулемёты перестраиваются.

– Это всё равно лобовая.

– Это лобовая с использованием уязвимости, – сказал я. – Разница есть.

– Есть, – согласился он. – Хорошо. Я скажу Лещенко и Воскобойникову.

Я встал.

– Ларин, – сказал он.

– Да.

– Ты ночью провёл разведку, через час идёшь в атаку.

– Да.

– Спал?

– Нет.

Он смотрел на меня.

– После атаки – спишь. Приказ.

– Если будет после чего, – сказал я.

– Будет, – сказал он. Просто, без пафоса.

Я вышел.

В шесть утра началось.

Два орудия отработали пятнадцать минут – как и было обещано. Потом – тишина три секунды, и первая волна пошла.

Я стоял с взводом за небольшим пригорком, смотрел.

Первая волна шла по центру – так, как я сказал Рябову. Быстро, короткими перебежками. Немецкие пулемёты молчали первые секунд двадцать – именно то слепое пятно, которое я видел ночью. Потом заговорили оба – но первые ряды уже были на полпути.

– Вперёд, – сказал я.

Мой взвод пошёл.

Шестьсот метров по снегу под огнём – это не описывается точными словами. Это шум, дым, крики, и ноги которые несут тебя вперёд быстрее, чем ты успеваешь думать. Дёмин шёл справа от меня, Кулик слева. Огурцов – за спиной.

Правый пулемёт развернулся – я видел трассеры. Он бил левее нас. Хорошо.

Левый пулемёт – не работал. Может, заклинило. Может, первая волна накрыла расчёт.

Мы добежали до крайних хат.

Дальше – ближний бой в деревне. Это другая работа, не поле. Здесь я был дома.

Деревня Шелково была наша к восьми утра.

Немцы отошли – организованно, не в панике. Они были профессионалы.

Потери нашего батальона: сорок один человек. Треть из них – из первой волны, на открытом поле. Это было много. Это было меньше, чем если бы шли все по флангам.

Мой взвод: двое раненых, один убитый – молодой боец из первого отделения, Кулик потом сказал его имя: Захаров, двадцать лет, из Тулы.

Я записал имя в тетрадь.

Рябов нашёл меня у колодца. Посмотрел на взвод – пересчитал взглядом.

– Потери?

– Захаров, – сказал я. – Двое ранены, идут сами.

– Хорошо.

– Недостаточно хорошо, – сказал я.

– Нет, – согласился он. – Недостаточно. Но лучше, чем могло быть.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Ты не спал, – сказал он.

– Ночью разведка.

– Знаю. Ты не спал. – Пауза. – Иди. Я сказал – после атаки спишь.

– Нужно проверить позиции–

– Лещенко проверит, – сказал он. – Иди спать, Ларин. Это приказ.

Я посмотрел на него.

– Слушаюсь.

Он кивнул.

– Ты хорошо работал, – сказал он. – Центральный подход – правильно.

– Захаров всё равно погиб.

– Захаров погиб бы раньше, по флангу, – сказал Рябов. – Это не утешение. Но это правда.

Я знал, что это правда.

Знал – и всё равно записал его имя.

Захаров. Двадцать лет. Тула.

Это тоже работа командира.

Зверев вызвал меня на третий день после Шелково.

Я ожидал этого. Не потому что предвидел – просто знал тип людей, к которому он относится. Люди этого типа не прощают, когда кто‑то делает правильно то, что они запретили делать. Это воспринимается не как польза для дела, а как личный вызов.

Штаб полка располагался в каменной постройке на краю деревни – бывший склад, судя по размерам и запаху. Зверев сидел за столом, когда я вошёл. Среднего возраста, грузный, с лицом человека, привыкшего к тому, что его слушаются.

– Старший лейтенант Ларин? – сказал он.

– Лейтенант, – поправил я.

– Скоро старший лейтенант, – сказал он. – Если доживёте.

Это должно было звучать угрожающе. Прозвучало как констатация.

– Слушаю, товарищ полковник.

Он смотрел на меня секунду. Потом положил на стол лист бумаги.

– Объясните вот это. Приказ по батальону о расстановке атакующих волн при штурме Шелково. Вы изменили порядок волн без согласования с моим штабом.

– Я согласовал с командиром батальона, – сказал я.

– Командир батальона не имеет права–

– Командир батальона отвечает за выполнение тактической задачи в рамках оперативного приказа, – сказал я. – Оперативный приказ определял задачу – взять Шелково. Тактическое решение – полномочия батальона.

Зверев смотрел на меня.

– Вы цитируете мне устав.

– Я объясняю основание для решения.

– Ваше решение нарушило взаимодействие с соседями.

– Соседи держали свои направления, – сказал я. – Наш батальон взял Шелково с потерями втрое меньше запланированных. Взаимодействие не нарушалось – временной график выполнен.

Зверев помолчал. Я видел, как он ищет точку для давления, и не находит. Задача выполнена. Потери меньше. Устав не нарушен. Всё правильно.