– Я был в курсе ваших разногласий, – продолжил Шмыгалёв. – Я мог дать прямой приказ – учить по полной форме. Не дал. Считал, что Гаранину виднее. Сейчас вижу – иногда виднее не комполка, а тот, кто за ним стоит.

– Это редкое признание от генерала, – тихо сказал Безуглов. Не насмешливо – уважительно.

– Я не для себя признаю, – сказал Шмыгалёв. – Для дела. Если дело требует, чтобы признал, – признаю. – Помолчал. – Капитан, продолжайте разбор.

Я продолжил – но уже знал, что главное случилось. Не моё признание ошибки. А – то, что вокруг признались остальные. Это была другая дивизия теперь. Не группа полков, ведомых командирами. А – общая структура, в которой ответственность разделяется. Это и был тот результат, к которому шёл метод. Не «мой» метод – общий.

Гаранин слушал.

– Капитан, – сказал он. – Это значит, что мой полк нужно учить заново?

– Не заново. Дополнять. Правила оставить как основу. Но ввести подготовку командиров рот – на полный метод. К ним стекаются нестандартные ситуации.

– Сколько на это нужно?

– Месяц‑полтора.

– У нас есть месяц‑полтора?

Я посмотрел на Шмыгалёва.

– До следующих больших боёв?

– Возможно, – сказал Шмыгалёв. – Если фронт стабилизируется. Возможно, нет.

– Тогда работаем параллельно.

– Параллельно.

Шмыгалёв кивнул. Закрыл совещание.

– Свободны.

Все вышли. Я остался – Шмыгалёв сделал жест задержаться.

– Капитан.

– Да.

– Ваша ошибка – это первая ошибка, которую вы признали публично перед командирами полков.

– Знаю.

– Это правильно.

– Знаю.

– Зачем сделали?

Я думал.

– Потому что если не я – то никто. У меня – авторитет метода. Если я не признаю ошибки – никто из командиров не признает свои. И мы не научимся.

Шмыгалёв смотрел.

– Это очень взрослая позиция.

– Я говорил.

– Говорили.

Он помолчал.

– Капитан. Ещё одно. Ваш Тарасов.

– Да.

– Я представляю его к ордену.

– Заслужил.

– И ещё – представляю его к капитану. Внеочередное.

– Это много за один бой.

– Это не за один бой. Это за весь его рост. Бой – повод. – Шмыгалёв посмотрел на меня. – Я давно слежу за вашими людьми, капитан. Я вижу, как они растут. Это редкость. Я хочу, чтобы дивизия знала: рост в этой школе – реальный, а не словесный.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Не за что.

Тарасова я нашёл в санбате – деревенской избе, переоборудованной под полевой госпиталь. Он лежал в углу, плечо в бинтах, лицо бледное, но осмысленное. Увидел меня – кивнул.

– Капитан.

– Тарасов.

Я сел рядом.

– Как плечо?

– Болит. Терпимо.

– Шмыгалёв представляет тебя к капитану и к ордену.

Тарасов смотрел.

– За одно ранение?

– За три года роста. Ранение – повод.

Он помолчал.

– Я думал – Ольшанский обиделся.

– Что?

– Что я принял батальон. Он же командир. А я – со стороны.

– Ольшанский ранен. Принять батальон было некому. Ты принял по необходимости.

– Знаю.

– И справился.

– Справился.

Молчание.

– Серёж, – сказал он. И поправился: – Капитан. Можно вопрос?

– Можно.

– Я в первый раз так – отдельно. И танки прорвались. И КП был под угрозой. Я не паниковал. Не потому что храбрый. Потому что – некогда было паниковать. Слишком быстро всё.

– Это и есть – не паниковать.

– Я думал – не паниковать значит чувствовать спокойствие. А я не чувствовал ничего.

– Это и есть спокойствие. Чувствовать «спокойствие» – это уже отвлечение.

Тарасов думал.

– Тогда я был спокоен.

– Очень.

– Спасибо, капитан.

– За что?

– За то, что отправили туда.

– Это была необходимость.

– Это было доверие.

Я смотрел на него.

– Тарасов. Это и было доверие.

Он кивнул. Закрыл глаза. Через минуту дышал ровно – уснул.

Я вышел из избы.

Снаружи была ночь. Десятое марта, снег ещё лежал, но уже мокрый – оттепель. Над деревней – лунный свет, неяркий, холодный.

Огурцов ждал меня у крыльца – всегда ждал.

– Жив?

– Жив.

– Уснул?

– Уснул.

– Это хорошо. Сон лечит.

Помолчали.

– Сёма.

– Да.

– Я ошибся.

– Слышал.

– Шмыгалёв сказал – правильно, что признал.

– Шмыгалёв правильно.

– Но я ошибся.

– И что?

– Тарасов ранен. У Ольшанского – не знаю, выйдет ли в строй. Сорок четыре убитых в одном батальоне.

Огурцов смотрел в темноту.

– Серёж.

– Да.

– Ты – не бог.

– Знаю.

– Бог тоже ошибается. Я в деревне слышал – батюшка говорил.

– Это шутка?

– Не шутка. Батюшка серьёзно. Он говорил: «бог не виноват, что человек ему молится. Бог делает, как может».

– Это кощунство.

– Может. Но мне понравилось. – Огурцов закурил. – Я к тому, что ошибка – это не вина. Ошибка – это часть работы.

Я молчал.

– Сёма. Сорок четыре человека.

– Знаю. Записывать пойдёшь?

– Пойду.

– Имена есть?

– Узнаю в санбате завтра.

– Узнай.

Помолчали. Огурцов докурил.

– Серёж.

– Да.

– Тетрадь – это правильно. Но не вини.

– Не виню.

– Винишь.

Я смотрел на него.

– Ты меня лучше меня знаешь.

– Логично, – сказал Огурцов. – Я тебя дольше вижу, чем ты сам себя.

Это было очень точное наблюдение. Я смотрел на себя только в моменты – Огурцов смотрел постоянно. У него получалось накопить картину, которой у меня самого не было.

– Сёма.

– Да.

– Спасибо.

– Не за что.

Я писал имена в тетрадь утром одиннадцатого марта.

Сорок четыре из батальона Ольшанского. Тридцать четыре из полка Безуглова. Семьдесят два из полка Корнилова. Минус повторы и тех, кого нашли уже пропавшими без вести, – сто пятьдесят шесть имён.

Сорок один в тетради до этого боя.

Сто девяносто семь – теперь.

Я писал медленно. Каждое имя – отдельно, без сокращений. Звание, фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, если знал. Эту информацию я собирал по памяти и через старшин рот – у них списки были самые точные.

Огурцов сидел рядом, помогал – диктовал из списка третьего батальона, который ему дал старшина Нечаев из полка Безуглова (с Нечаевым у Огурцова за две недели сложилась тихая дружба – два старшины узнали друг друга по неназываемым признакам и стали обмениваться полезным).

Мы писали два часа.

Когда закончили, тетрадь стала тяжелее – ощутимо. Я закрыл. Положил.

– Сто девяносто семь, – сказал я.

– Сто девяносто семь, – повторил Огурцов.

– Это много.

– Много.

– И мало.

Огурцов смотрел.

– Мало?

– По сравнению с тем, что было бы без метода. Если бы Корнилов держал по уставу – у него бы было раза в три больше. Если бы Тарасов не был в третьем полку – у Гаранина было бы вдвое больше.

– Это утешение?

– Это арифметика.

– Это утешение, упакованное в арифметику.

Я смотрел на него.

– Сёма.

– Что.

– Ты прав.

– Я знаю.

Мы помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Утешение тоже нужно. Только пусть называется утешением. Не путай его с правдой.

– Сейчас я не путаю?

– Сейчас – путаешь.

Я кивнул. Это было правда. Арифметика «было бы хуже» – это не та правда, которой я мог отчитаться перед сто девяносто семью именами. Это была работа, которую я мог отчитаться перед собой завтра, чтобы продолжить. Но не перед ними.

Перед ними я мог только записать имя.

Это было то, что я делал.

Тетрадь лежала на столе. Я положил на неё ладонь.

– Десять месяцев, – сказал я.

– Десять, – подтвердил Огурцов.

– Хватит.

– Хватит.

Бумага пришла двадцать восьмого марта.

Принёс её связной из штаба фронта – обычный связной, мальчишка лет двадцати, в шинели не по росту, с папкой через плечо. Постоял у крыльца штаба дивизии, спросил Шмыгалёва. Шукшин принял – у него была привычка принимать всё, что приходило без объявления.