— Может быть? — повторил Огурцов.

— Может быть, — согласился я честно.

Он думал.

— А если колонна большая?

— Тогда пропускаем и уходим.

— Просто так?

— Просто так. Засада — это не подвиг ради подвига. Это инструмент. Если инструмент не подходит к задаче — не используешь.

Огурцов смотрел на схему.

— Когда?

— Послезавтра, — сказал я. — Завтра — разведка. Послезавтра — смотрим.

Он кивнул. Встал, потянулся.

— Ларин.

— Что.

— Нас теперь сорок шесть.

— Знаю.

— Некоторых я не знаю, — сказал он. — Те, что из Гродно. Деревянко этот.

— И что?

— Не знаю, как они, — сказал он просто. — Привык к нашим. К этим — не знаю.

Я посмотрел на него. Это было наблюдение, а не жалоба. Огурцов не жаловался никогда.

— Деревянко нормальный, — сказал я. — Семьдесят человек вёл неделю, двенадцать вывел. Сам мог уйти быстрее — без раненых. Не ушёл.

Огурцов думал.

— Ладно, — сказал он. — Понял. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он ушёл.

Я сидел у ручья ещё долго. Ручей тихо говорил что-то своё — не словами, просто звуком, который не требует ответа.

Сорок шесть человек. Неделя войны. Мы в глубоком немецком тылу, без связи, без приказов, без тыла и без смены.

Я думал о том, что в моей прежней жизни меня не взяли воевать. Дёмин сказал: обуза. Здесь никто так не говорил. Здесь я шёл первым и люди шли за мной, потому что так получилось — не по назначению, не по приказу, а по простой логике: кто умеет, тот и ведёт.

Я умел.

И ещё — я думал об этом редко, но иногда думал — мне нравилось. Не убивать. Не война сама по себе. А вот это: задача, люди, лес, схема на бумаге. Думать быстро, решать чисто, видеть, как решение работает. Это было то, для чего я, видимо, был устроен.

В той жизни меня отправили на пенсию и дали забор.

В этой — сорок шесть человек и немецкие дороги в трёх километрах.

Я убрал схему, лёг на мох, закрыл глаза.

Послезавтра — засада.

Разведка на следующий день показала то, что я и ожидал — и кое-что, чего не ожидал.

Ожидал: дорога через Налибоки активная, колонны ходят регулярно, интервалы от двадцати минут до двух часов. Ожидал: на дороге есть точки замедления — два поворота, один мост, спуск с насыпью. Ожидал: немцы не выставляют постоянных постов на дороге — просто патрулируют.

Не ожидал: у моста стоял пост.

Не большой — два человека, мотоцикл, будка из жердей и еловых веток. Меняли, судя по следам, раз в четыре часа. Но они были — и это меняло расчёт.

Я лежал на опушке и смотрел на мост два часа. Огурцов лежал рядом и молчал — он уже умел это, молчать именно столько, сколько нужно. Хорошее качество для разведки.

За два часа по дороге прошло следующее: три большие колонны на восток — грузовики с пехотой, нам не интересно. Одна колонна на запад — цистерны с топливом, охрана четыре мотоцикла, слишком много. И — в начале второго часа — два грузовика на восток, охраны нет, идут с интервалом метров пятьдесят, кузова закрыты брезентом, низко сидят на рессорах. Гружёные.

Я смотрел на эти два грузовика и думал: вот оно.

Но пост у моста — это проблема. Пока они живые — первый выстрел засады будет слышен на посту, пост поднимет тревогу, и у нас будет от силы минут десять до того, как придёт реакция. Десять минут — мало, если мы хотим взять грузовики и уйти в лес.

Значит, пост надо снять до засады.

Это отдельная задача, и она мне не нравилась. Снять пост тихо — двух человек, вооружённых, которые сидят в будке и чего-то ждут — это не то же самое, что взять одинокого купальщика у реки. Это требует двух человек минимум, синхронных действий и очень тихой работы.

Я вернулся в лагерь и изложил Капустину.

Он слушал, не перебивал, смотрел на мою схему.

— Пост снимают двое, — сказал он. — Ты и кто?

— Огурцов, — сказал я.

— Огурцов снял одного у реки.

— Я снял, — поправил я. — Огурцов страховал.

— Ты уверен, что он справится?

Я думал секунду. Честный ответ: не уверен на сто процентов — это никогда невозможно. Уверен, что из всего, что у нас есть, Огурцов — лучший вариант. Не паникует, слушает команды, стреляет точно, первое убийство принял без истерики.

— Уверен достаточно, — сказал я.

Капустин кивнул.

— Когда?

— Завтра. Рано утром — они на посту устают к концу смены. Около шести — смена, значит в пять их внимание минимальное.

— Засада — сразу после?

— Сразу после. Пока новая смена ещё не пришла, а старая снята.

Капустин смотрел на схему.

— Основная группа — сколько?

— Восемь человек, — сказал я. — Четверо справа от дороги, четверо слева. Огонь по кабинам одновременно. Пулемёт Харченко перекрывает дорогу спереди.

— Грузовики надо остановить до моста, — сказал Капустин. — Если они прорвутся на мост — на мосту не развернуться, а в реку грузовик не хочется.

Хороший замечание. Я посмотрел на схему — метров за сто до моста дорога делала небольшой изгиб, там деревья подходили близко. Там и нужно.

— Вот здесь, — я показал. — За изгибом. Они увидят дорогу только когда войдут в сектор.

— Хорошо.

Он ещё раз посмотрел на схему, потом сложил листок, вернул мне.

— Ларин.

— Да.

— Деревянко возьмёшь в группу?

Я подумал. Деревянко я видел три дня — мало. Но я видел, как он вёл своих из Гродно: осторожно, держал людей в лесу, избегал дорог. Это говорило о том, что голова работает в нужную сторону.

— Возьму, — сказал я. — На левую сторону, с Петровым.

— Петров?

— Справится.

— Ему восемнадцать лет.

— Справится, — повторил я.

Огурцову я объяснил вечером. Мы сидели в стороне от лагеря, я показал на пальцах: будка у моста, два человека, как подходим, кто кого.

Он слушал молча, не перебивал.

Когда я закончил, он сказал:

— У того, что слева — автомат на колене. Я видел, когда мы лежали.

— Видел, — согласился я. — Поэтому ты левый. Я — правый, тот без автомата.

— Почему ты без автомата?

— Потому что у меня MP-38 и я могу работать тихо, а тебе лучше работать быстро.

Он смотрел на меня.

— Ты умеешь работать тихо.

— Умею.

— Откуда?

— Огурцов, — сказал я терпеливо.

— Дед, — сказал он сам. — Знаю.

Он не улыбнулся, но в голосе было что-то — не ирония, скорее принятие. Он давно уже перестал верить в деда, но и не давил на правду. Просто работал с тем, что есть.

— Когда мой момент? — спросил он.

— Когда я начну, — сказал я. — Не раньше и не позже. Секунда разница — и они успеют поднять шум.

— Понял.

— Повтори.

— Когда ты начнёшь — я начинаю. Не раньше.

— Хорошо.

Он встал, потянулся.

— Ларин.

— Что.

— Ты говоришь «работать тихо», «работать быстро». Ты всегда так говоришь — работать. Не воевать, не убивать. Работать.

Я посмотрел на него.

— Это важно? — спросил я.

Он думал секунду.

— Нет, — сказал он. — Просто заметил.

Ушёл.

Я сидел один. Огурцов, как всегда, замечал то, что другие не замечали. Да — я говорил «работать». Потому что убийство как работа — это единственный способ делать его правильно и не сломаться при этом. Убийство как подвиг, как ненависть, как страсть — это ведёт в плохую сторону. Я видел людей, которых оно вело в плохую сторону. Не хотел туда.

Работа. Просто работа.

В пять утра мы с Огурцовым были у дороги.

Предрассветный лес — особый. Темно, но не ночная тьма, а серая, зернистая. Птицы ещё не начали, только одна какая-то ранняя пищала в кустах — негромко, вопросительно. Роса на траве, туман низкий над ручьём.

Мы шли медленно. Каждый шаг я выбирал — обходил сухие ветки, ставил ногу носком, перекатывал на пятку. Огурцов шёл так же — я показал ему этот шаг ещё два дня назад, он освоил быстро.

Будка у моста стояла слева от дороги, метрах в пяти от полотна. Жерди и еловые ветки — хорошее укрытие от дождя, плохое от наблюдения сзади. Это я тоже заметил вчера: они смотрели на дорогу, не в лес. Логично — угроза ожидалась с дороги.