Я снова начал выезжать в дивизии.

Это было – как в старые времена, только иначе. Теперь командиры принимали меня не как инструктора – как знакомого. «А, Ларин. Заходите». Разговор – быстрый, рабочий. Я говорил то, что видел, они отвечали. Полчаса, иногда час, и я ехал дальше.

Это была уже не школа. Это была – товарищеская проверка. Друг у друга.

Огурцов заметил: – Серёж. – Я. – Ты теперь – не учишь. Ты – разговариваешь. – Они сами умеют. – Это же хорошо. – Хорошо. – Тогда почему грустный. – Не грустный. – Немного грустный.

Я думал.

– Сёма. Учить – это когда ты нужен. Разговаривать – это когда ты приятен. Приятным быть хорошо. Но нужным – важнее. – Ты ещё нужен. По‑другому. – По‑другому. – Это хорошо или плохо. – Это – просто другое.

Огурцов посмотрел на меня.

– Серёж. – Я. – После войны – ты снова будешь нужен. Не этим командирам. Другим. Молодым, которые не воевали. – Это ты про книгу. – Про книгу. Про школу, которую ты говорил Жукову. – Я говорил про школу, где командиры учатся у командиров. – Вот. Ты там – нужен. – Может быть. – Точно.

Огурцов сказал «точно» так, как говорил про корову. Без колебания.

Я поверил.

В середине апреля пришло письмо от Дёмина.

Дёмин писал от руки – он всегда писал ровно, аккуратно, без помарок.

'Серёж. Получил твоё письмо про Тарасова. Сидел два дня, не мог ответить. Потом написал.

Тарасов был хороший офицер и хороший человек. Мы с ним служили с лета сорок первого. Я видел, как он рос – от лейтенанта до полковника, от горячего мальчишки до командира, который думает раньше, чем действует. Это твоя работа тоже. Спасибо.

Я выхожу из госпиталя двадцатого апреля. Война, скорее всего, кончится раньше, чем я доберусь до фронта. Это – правильно, я думаю. Моя война уже сыграна. Плечо работает – не хорошо, но работает. Рука поднимается. Буду жить.

После войны – напиши, где ты. Я напишу, где я. Встретимся.

Дёмин.'

Я прочитал. Передал Огурцову.

Огурцов читал медленно. Потом сложил письмо.

– Серёж. – Я. – Дёмин – живой. Выходит. – Выходит. – Это хорошо. – Очень. – Серёж. – Я. – «Встретимся». – Да. – Это – обещание. – Это – обещание.

Я убрал письмо. Положил туда же, к бережновскому, к малининскому, к серебровскому. Они лежали стопкой – письма, которые я хранил.

– Сёма. – Я. – Скоро. – Скоро. – Последний месяц. – Последний.

Огурцов посмотрел в окно. Апрельское небо над Германией – серое, с облаками. Но тепло уже. Весна.

– Серёж. – Я. – Помнишь, Бережной написал «дойдёт с нами, только раньше». – Помню. – Тарасов дойдёт с нами. – Дойдёт.

Мы молчали.

За окном – весна сорок пятого года.

Берлин – сто километров.

Тетрадь в кармане. Тридцать два ближних мёртвых. Дёмин – живой. Бережной – живой. Огурцов рядом.

Идём.

Шестнадцатого апреля в пять часов утра прожекторы зажглись.

Я не спал. Стоял у окна штабного здания. Огурцов рядом.

Жуков придумал это – прожекторы вместо рассветного света. Сто сорок зенитных прожекторов на широком фронте, направленных в сторону немцев. Ослепить, спутать, дать нашей пехоте несколько минут в темноте за световой завесой.

Мы видели это издалека – не сами прожекторы, а зарево над горизонтом. Белое, ровное, неестественное. Потом загремела артиллерия. Такого я не слышал – даже Багратион был тише.

– Серёж. – Я. – Это – всё. – Это – начало конца. – Одно и то же.

Да. Одно и то же.

Я отошёл от окна. Пошёл к карте.

Штаб Жукова в эти дни работал без сна.

Малинин не выходил из оперативного зала по двенадцать – четырнадцать часов. Я был рядом. Это была моя работа последних недель – не ездить по дивизиям, а стоять у карты и думать вместе с Малининым.

Это было – другое, чем всё, что я делал раньше. Не инструктор, не координатор. Скорее – человек, которого держат рядом, чтобы он смотрел и иногда говорил.

Малинин иногда спрашивал: – Ларин. Что вы видите здесь.

Я смотрел на указанную точку карты. Говорил, что видел. Малинин кивал, иногда соглашался, иногда качал головой. Это был разговор двух людей, которые вместе думают. Не начальник и подчинённый – люди у одной задачи.

Я к этому привыкал медленно. Три года я был снизу – инструктор, подполковник, полковник. Сейчас – рядом с Малининым, начальником штаба фронта. Это было непривычно. Хорошо, но непривычно.

На третий день операции Малинин сказал: – Ларин. – Да. – Вы видите что‑то, что я не вижу. – В чём. – В том, как дивизии реагируют на нестандартные ситуации. Я смотрю на стрелки – они продвигаются или нет. Вы смотрите на что‑то другое. – Я смотрю на зазоры. – На что. – На места, где стрелки замедляются не потому что сопротивление сильное, а потому что командир не решил. Это – другая задержка. – Вы можете определить такой зазор на карте? – Иногда. Если знаю командира. – А тех, кого не знаете? – Тогда – по косвенным. По тому, как быстро восстанавливается темп после задержки.

Малинин смотрел на карту.

– Вот здесь. Девяносто четвёртая дивизия. Три часа задержки. – Я не знаю командира. – Мехлис. – Мехлис – кадровый? – Кадровый. Очень правильный. По уставу. – Тогда – он ждёт уточнения приказа. Ситуация ушла за рамки инструкции, он остановился, запросил. – Это правильно или нет. – По уставу – правильно. По реальной войне – он потерял три часа, которые немцы использовали. – Что нужно было сделать. – Решить самому. Пусть неправильно – но решить и двигаться. – Это – ваш метод. – Да. – Мехлис ему не обучен. – Я с ним не работал.

Малинин покачал головой. Не в осуждение – как наблюдение.

– Значит, ещё не везде. – Не везде. Большинство – да. Единицы – нет. – Это – хорошо или плохо. – Для этой операции – хорошо. Большинство думает. Берлин возьмём. – Когда. – Конец апреля. Может, первые числа мая.

Малинин кивнул.

– Согласен.

Двадцатого апреля наша артиллерия начала стрелять по Берлину.

Я слышал это – как далёкий гром, равномерный, тяжёлый. Это была уже не полевая артиллерия – тяжёлые орудия, которые достают до городских кварталов.

В штабе об этом сказали кратко, в сводке – «артиллерийский огонь по центру Берлина начат двадцатого апреля».

Огурцов прочитал через мое плечо.

– Серёж. – Я. – Это – тот Берлин. – Тот. – Мы дошли. – Почти.

Он молчал.

– Серёж. – Я. – Ты говоришь «почти». – Пока войска не в центре – почти. – Но артиллерия уже там. – Да. – Тогда – почти – это совсем близко. – Совсем.

В эти дни я писал письма.

Дёмину – что операция идёт, что скоро. Бережному – то же самое. Шмыгалёву – коротко, он был где‑то на другом направлении, я не знал точно где. Иваньковскому – один раз за апрель. Зыкину в Дарницу – что живой.

Это стало привычкой за последние месяцы. Раньше я писал по делу – Малинину, Сереброву, Конева сводки. Теперь писал людям. Просто – живой, скоро конец.

Огурцов наблюдал.

– Серёж. – Я. – Ты стал больше писать. – Замечаешь. – Замечаю. Это хорошо. – Почему. – Потому что раньше ты думал только про работу. Сейчас думаешь про людей. – Я всегда думал про людей. – По‑другому думаешь. Как‑то больше. – Устал, может. – Не устал. Повзрослел.

Я посмотрел на него.

– Сёма. Мне пятьдесят два года. – Это в той жизни. В этой – двадцать пять. – В этой я не думал о возрасте. – Я о другом. Ты – повзрослел. Не телом. Внутри. – За четыре года. – За четыре года на войне – это можно.

Двадцать восьмого апреля пришла сводка – наши войска в центре города.

Я стоял у карты. Рейхстаг был обозначен отдельным значком – как цель. До него по карте – два километра.

Малинин сказал: – Завтра. Или послезавтра. – Согласен.

Жуков зашёл в оперативный зал – впервые за три дня. Посмотрел на карту. Ничего не сказал. Постоял. Вышел.

Огурцов тихо, мне: – Серёж. – Я. – Жуков молчал. – Молчал. – Это потому что слов нет. – Или – не нужны. – Или не нужны.