«Большое» – у Сереброва редко было.

Я слышал артиллерию задолго до того, как она дошла до нашего сектора. Гул шёл с севера – с Орловского направления, где удар начался первым. Через полчаса – с юга, с Белгородского. Третья волна – наша артиллерия, в ответ.

Бережной стоял у карты.

– Серёжа.

– Бережной.

– Началось.

– Началось.

– Глубокая оборона – выдержит?

Я смотрел на карту.

– Выдержит, – сказал я. – Не везде, но в общем – да. Они прорвут одну‑две полосы. Третью и четвёртую – нет.

– Откуда уверенность?

– Я её последние два месяца с тобой ставил. Я знаю каждый узел.

– Знаешь, как противник пойдёт?

– Знаю – куда. Не знаю – точно когда.

Я смотрел на карту. Тётрадь – у меня в кармане. В ней – сто девяносто семь имён. К концу июля будет – больше.

Огурцов тихо сказал из‑за плеча:

– Серёж.

– Да.

– Мы здесь – до конца?

– До конца этого боя.

– А потом?

– Потом – куда позовут.

– Позовут – впереди.

– Знаю.

Артиллерия гудела всё громче. На юге – гул шёл сплошной, почти без перерывов. Это был не одиночный удар – это был марш многотонной артиллерии, разворачивающейся в реальном времени.

Курская дуга начиналась.

Я положил руку на тетрадь в кармане.

Девять месяцев до мая сорок четвёртого.

Хватит.

Первая полоса упала к десяти утра.

Это было ожидаемо – первая полоса по плану и должна была упасть. Она была построена не для удержания, а для замедления: насытить минами, противотанковыми ежами, узкими проходами, чтобы немецкая колонна потеряла темп. Темп противника – главное, что мы могли у него отнять в первые часы.

К одиннадцати – потеряли пятнадцать танков противника на минных полях, ещё восемь – на противотанковых батареях охранения. Свои потери на первой полосе – пятьдесят два убитых, сто восемнадцать раненых. Передовые части первого полка отошли на главную полосу по плану.

Главная полоса встретила в одиннадцать пятнадцать.

Я стоял в штабе Бережного – командный пункт дивизии, в трёх километрах от главной полосы, в добротном блиндаже на восемь накатов. Связь работала: радио, телефон, нарочные. Бережной сидел у стола с картой, в наушниках. Огурцов – у входа, в углу, со своим обычным умением занимать неприметное место.

Я смотрел на карту.

Бережной смотрел на меня.

– Серёжа.

– Да.

– Что не так?

Я посмотрел.

– Ничего не так.

– Не «ничего». Ты молчишь, как ты молчал в Сталинграде, когда что‑то не нравилось.

Я думал.

– Их штаб не торопится.

– Что – не торопится?

– Они вторую полосу должны уже прощупывать. По темпу – должны были начать к одиннадцати. Сейчас одиннадцать двадцать. Они замедлились.

– Это хорошо.

– Это – странно. У них график. Они от графика не отходят, если что‑то не складывается. Что‑то не складывается.

Бережной смотрел.

– Может, мы лучше работаем?

– Может. А может – они перегруппировываются. Это разное.

– Что это значит?

– Если перегруппировываются – следующий удар будет не там, где первый. Они нащупали слабое место и переносят туда.

– Где у меня слабое место?

Я подвинулся к карте.

– Стык между первым и третьим полком. Третий – справа, в лесном массиве. Первый – в центре. Между ними – заболоченная балка, я её на третий день обхода смотрел. Вы решили, что балка непроходима для танков.

– Решили.

– Не для всех танков. Для лёгких – проходима. И для пехоты – точно.

– У них там не должно быть лёгких. Они идут средними и тяжёлыми.

– У них в авангарде разведбат. У разведбатов лёгкая бронетехника бывает.

Бережной смотрел на карту минуту.

– Если они пойдут через балку – они выходят в тыл первого полка.

– Точно.

– И – в правый фланг главной полосы.

– Точно.

– Чёрт.

Бережной взял трубку.

– Лысенков. Третий полк.

Связист набрал. Через двадцать секунд голос Лысенкова – командира третьего полка – пробился сквозь треск.

– Слушаю.

– У тебя по балке между нами и Сидоровым – что?

– Охранение. Полроты. Там танки не пройдут.

– Лёгкие пройдут. Усиль. Всё, что есть подвижного – туда. Срочно.

– Так точно.

– И ещё: подвижную узловую – половину туда. Дивизион противотанковый, две батареи – туда же. На направление балки. Я отдаю приказ через пять минут.

– Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

– Серёжа. Если ты ошибся, я только что сорвал свою же подвижную группу с главного направления.

– Если я ошибся – у тебя ещё есть три батареи плюс танки. Главное направление не оголено.

– Согласен.

– А если прав – мы успели.

Бережной кивнул. Дал команду по подвижной группе.

Через сорок минут стало ясно – я был прав.

В балке завязался бой. По донесению Лысенкова – два немецких разведбата, лёгкие танки и бронетранспортёры, около двух батальонов пехоты. Точно как я предположил: они нащупали стык и попытались войти.

Подвижная группа Бережного успела за двадцать минут до их появления у главной полосы. Дивизион семидесятшестимиллиметровых развернулся в лесу с фланга, танковый батальон встретил их во фронтальной засаде. Рота автоматчиков – обеспечивала связь между.

Бой длился три часа. К пятнадцати – балка была за нами. Немцы оставили в ней семь лёгких танков, четыре бронетранспортёра, около ста восьмидесяти убитыми. Наши потери в подвижной группе – двадцать три убитых, сорок девять раненых.

Бережной в трубку – Лысенкову:

– Удержать.

– Удержим.

– Подвижную – обратно к стыку, но на новой позиции. Ближе к балке. Они попробуют ещё.

– Так точно.

Бережной положил трубку. Посмотрел на меня.

– Серёжа. Спасибо.

– Не за что.

– Если бы ты не сказал про балку – мы бы потеряли первый полк.

– Ты бы и сам подумал. Через час, может, два. Я просто думал быстрее.

– Час‑два – это много.

– Это много.

Огурцов из угла подошёл с кружкой воды. Поставил передо мной.

– Серёж.

– Да.

– Пей. Ты с трёх не пил.

Я выпил. Не заметил – действительно, с трёх ночи. Огурцов умел замечать такие вещи.

– Спасибо, Сёма.

– Не за что.

К концу дня по всей нашей полосе – тяжёлые бои, по нашему сектору – относительно успех. Бережной по донесениям соседей: на южном фасе у нас держат, на северном – где‑то прорвали первую полосу глубже, чем на полосы.

К двадцати ноль‑ноль я лёг – на час, не больше. Огурцов уговорил.

– Серёж.

– Я ещё работаю.

– Один час. Иначе через два часа от тебя не будет толку.

Я лёг. Уснул сразу.

Огурцов меня разбудил в двадцать один пятнадцать – ровно через час пятнадцать. Бережной сидел у карты – он не ложился. У него были другие нагрузки – он видел всё своими глазами и дышал ровнее.

– Что?

– Затишье на нашем секторе, – сказал Бережной. – Они оттянулись назад на ночь. Готовят утро.

– Хорошо.

– На северном – другое. Прорыв.

– Где?

– У соседей слева. На стыке шестидесятой армии и Брянского фронта. Большой прорыв – танковая группа вошла в глубину на восемь километров.

– Какая дивизия впереди этого прорыва?

– Шмыгалёвская.

Я молчал.

– Серёжа.

– Да.

– Шмыгалёва ввели в дело сегодня в шестнадцать.

– Откуда знаешь?

– Лично сообщили из штаба фронта. Они знают, что у нас связь с Шмыгалёвым.

– Они держат?

– Держат пока. Удар идёт прямо на них.

Я смотрел на карту.

– Бережной.

– Да.

– Я туда не поеду.

– Знаю.

– Не «знаю». Скажу тебе зачем. Я сейчас тебе нужнее. У меня – рабочая привязка. Если я уеду – мы её потеряем.

– Знаю.

– Шмыгалёв со Шукшиным справятся. У них – Дёмин. У них – Корнилов. У них – Безуглов. Они думают – за себя.