– Я тебя и не отпускаю.

Он сказал это спокойно. Не потому, что не позволил бы – потому что мы оба знали правило: рабочая привязка дороже сентиментальной.

Я кивнул.

– Информация по Шмыгалёву – каждые три часа. Можно?

– Можно.

– Спасибо.

Я снова посмотрел на карту.

В моей голове – Шмыгалёв, Шукшин, Дёмин, Кулик, Тарасов (нет, Тарасов не там, он на курсах с июня). Корнилов, Безуглов, Гаранин. Все они – сейчас, в эту секунду – где‑то под прорывом немецкой танковой группы, которая прошла восемь километров за полдня.

Это была – большая работа. Сильнее, чем то, что они видели в марте.

Я попытался – и не смог – представить, как они держат. Сейчас. Без меня.

Огурцов смотрел на меня.

– Серёж.

– Да.

– Они держат.

– Откуда знаешь?

– Они умеют держать. Ты их научил два года.

– Я их не научил всему.

– Ты не научил всему. Но научил – главному. Думать. И – рядом стоять. Они – стоят.

Я кивнул.

Заставил себя – кивнуть.

На второй день Курска у нас на южном фасе всё стояло на пределе.

Немцы прорвали главную полосу в двух местах, дошли до зазора между второй и третьей. В зазоре – наша подвижная группа Бережного. Танковый батальон вступил в встречный бой в шесть утра.

Я снова стоял у карты в штабе. Бережной – у телефонов. Между нами – постоянное движение связистов, посыльных, командиров мелких подразделений.

К десяти утра танки Бережного подбили семнадцать немецких при потере девяти своих. Это был – почти равный размен, и в наших условиях это уже считалось победой. Подвижная группа удержала зазор.

К двенадцати – подошёл резерв из армии. Армия выделила Бережному ещё батальон танков и истребительно‑противотанковую бригаду. Это было хорошо – значит, наверху видели наш сектор как опорный.

К четырнадцати – пришла записка от Сереброва. Не по обычной связи – через адъютанта, кратко.

«Шмыгалёв удержал стык. Потери дивизии – за двадцать процентов. Дёмин ранен в плечо, в строю. Шукшин невредим. Подробности позже.»

Я перечитал.

«Дёмин ранен в плечо, в строю». Это значило – лёгкое. Третий или четвёртый раз у него лёгкое – он умел получать ранения, не выпадая из боя.

Шукшин невредим. Дёмин в строю.

Про остальных – ничего.

Я сложил записку, положил в карман.

– Бережной.

– Да.

– Шмыгалёв удержал.

– Хорошо.

– Дёмин ранен лёгко.

– Знаю Дёмина. Он ранен много раз.

– Это – уже семь.

– Значит, восьмой будет нормально.

– Не шути про это.

– Не шучу. Я серьёзно. У некоторых получается. Дёмин – из таких.

Я кивнул. Не стал спорить.

К шестому июля наш сектор стабилизировался.

Немцы выдохлись на главных направлениях. У них кончался темп, кончалось топливо для подвижных колонн, кончалось боеприпасов для артиллерии. Их штаб начал – не отступать, но – сжиматься. Перестраивать удары на узкие направления вместо широких.

Я смотрел на карту утром седьмого. Бережной – рядом.

– Серёжа.

– Да.

– Они уже не наступают.

– Не наступают. Они – нащупывают.

– Что ищут?

– Слабину. Любую. Они понимают, что широкий фронт у них не идёт.

– У меня – нет слабины.

– Уверен?

– Уверен. Мы три дня дошлифовывали.

Я не спорил. Бережной – действительно знал свою дивизию.

К обеду пришёл доклад от Лысенкова.

– Товарищ полковник. На моём правом фланге – попытка прорыва, силами батальона. Отбили. Потеряли двенадцать убитых.

– Кто командовал у нас отражением?

– Первая рота моего третьего батальона. Командир – старший лейтенант Кудрявцев.

Я знал это имя. Кудрявцев – тот молодой ротный, который семнадцать дней назад на собрании командиров спросил меня: «А если ошибусь?»

– Кудрявцев цел? – спросил я.

– Кудрявцев погиб.

Молчание.

– Как погиб? – спросил Бережной.

– Подбежал к подбитому танку – там горел экипаж. Пытался открыть люк, чтобы вытащить. Танк взорвался.

– Кто‑то ещё с ним?

– Двое бойцов. Все трое.

Бережной молчал. Я – тоже.

– Спасибо, Лысенков, – сказал Бережной наконец. – Принято.

Положил трубку.

Долго не смотрел на меня. Я тоже – не смотрел. Это было – личное. Кудрявцев был его, не мой. Но мы оба слышали тот его вопрос на собрании.

– Серёжа.

– Да.

– Он подбежал – потому что подумал. Не «исполнил приказ», не «по уставу». Подумал.

– Знаю.

– И – погиб.

– Знаю.

– Это – что?

Я думал.

– Это – цена, Бережной. Когда учишь людей думать – некоторые из них думают так, что попадают туда, куда уставный человек не попал бы.

– Это плохо?

– Это – цена. Плохо или хорошо – не я решаю. Это просто – то, что есть.

– Я скажу тебе – что я об этом думаю.

– Слушаю.

– Я скажу – стоит. Один Кудрявцев – стоит десяти уставных, которые не думают. Потому что один Кудрявцев в живых – спасает целый взвод. Один Кудрявцев в мёртвых – спасает экипаж танка, который мы могли бросить.

– Ты так думаешь.

– Я так думаю.

– А я – не уверен.

– Я знаю, что ты не уверен.

Бережной смотрел на меня.

– Серёжа.

– Да.

– Ты пишешь имена в тетрадь.

– Пишу.

– Кудрявцева запиши.

– Запишу.

– И – когда будешь писать – помни: он умер думая. Это лучше, чем многие.

Я кивнул.

Достал тетрадь. Открыл. Записал – старший лейтенант Кудрявцев, имя я узнаю позже. Дата: седьмое июля сорок третьего. Место – балка между первым и третьим полком восемнадцатой гвардейской.

Закрыл.

Положил.

К десятому июля Курская оборонительная операция стабилизировалась.

На южном фасе немцы прорвали оборону в одном месте – у Прохоровки, далеко от нас. Там, по донесениям, шёл встречный танковый бой. Я знал из той жизни – это было одно из самых больших сражений всей войны. Здесь, у нас, оно было другим именем – но я знал.

На северном фасе – наши держались. Шмыгалёвская дивизия – выстояла, понеся очень тяжёлые потери, но удержала стык.

Десятого вечером пришла третья записка от Сереброва.

'Майор. По шмыгалёвской дивизии – окончательные сведения. Потери – двадцать восемь процентов личного состава. Из ваших знакомых: Корнилов – ранен тяжело, в санбате, выживет. Безуглов – невредим. Гаранин – невредим. Дёмин – продолжает в строю. Шукшин – невредим.

Капитан Кулик – погиб седьмого июля при отражении атаки на стыке между его ротой и соседней. Подбил из ПТР два танка лично, третий накрыл его.

Мне жаль. С. Серебров.'

Я прочитал три раза.

Кулик – погиб седьмого июля.

В тот же день, когда у нас погиб Кудрявцев.

Я не помнил сразу – в тот же час, в тот же час.

Я сидел, держал записку. Огурцов был рядом, читал из‑за плеча – он умел читать молча, не вмешиваясь.

– Сёма.

– Да.

– Кулик.

– Знаю. Слышал, как Бережной мне говорил.

– Кулик с июня сорок второго.

– Сорок второго августа. Перед Сталинградом. Я помню.

– Тринадцать месяцев.

– Тринадцать.

– Ротный.

– Ротный.

– И – два танка лично.

– Кулик умел стрелять. С Прилеп.

Помолчали.

– Серёж.

– Да.

– Записывай.

Я открыл тетрадь.

Кулик – Иван Степанович. Девятьсот восемнадцатый год рождения. Деревня Прилепы. Капитан. Командир первой роты пятого батальона сто двадцатой стрелковой дивизии. Пал – седьмое июля сорок третьего, на стыке у Малоархангельска.

Записал.

Закрыл.

Положил.

– Сёма.

– Да.

– Это – двадцать восьмой.

– Знаю. Считал тоже.

– Из тех, кто был ближний.

– Кулик был ближний.

– Да.

Помолчали ещё.

Огурцов закурил у стола – Бережной разрешал. Дым пошёл вверх, к потолочному вентилю.

– Серёж, – сказал Огурцов.

– Да.

– Кулик у нас был – какой?

– Тихий. Делал, не болтая. Как ты.

– Как я. – Огурцов кивнул. – Я думал так. Мы были чем‑то – похожи. Не лицом – сутью.