Взрыв был такой, что земля подо мной прыгнула. Второй удар — ближе. Третий. Паровоз пропал в облаке пара и огня. Один из вагонов в середине состава просто разлетелся — доски, колёса, что-то тёмное, чего я старался не опознавать. Четвёртая бомба легла метрах в пятнадцати от насыпи, и меня засыпало землёй по пояс.

Тишина после взрывов — особая. Не тишина отсутствия звука, а тишина контраста. Мозг секунду не верит, что грохот кончился.

Потом начали кричать.

Я встал раньше, чем понял, что встаю. Огурцов лежал рядом — живой, просто контузило, смотрел на меня расширенными глазами. Я взял его за плечо, тряхнул: «Живой? Живой. Вставай.»

Капустин был на ногах уже. Шёл вдоль насыпи, проверял людей, что-то говорил — я не слышал слов, только видел движение губ. Хороший человек, подумал я. Правильный.

Трое убитых. Один от прямого попадания осколка — мгновенно. Двое — накрыло четвёртой бомбой, та, что легла близко. Я посмотрел на них секунду и отвернулся. Потом — потом будет время думать об этом. Сейчас нет.

Петров Коля — тот восемнадцатилетний — сидел у насыпи и держался за ухо. Кровь из-под пальцев. Лопнула барабанная перепонка — неприятно, не смертельно. Я сел рядом, убрал его руку, посмотрел.

— Слышишь меня?

— Г-гудит, — сказал он.

— Пройдёт. Голова не кружится?

— Нет.

— Тогда вставай. Нам надо уходить от состава.

— Куда?

— В лес.

Он посмотрел на меня — молодое испуганное лицо, веснушки, уши торчат. Такой был бы в моём времени студентом на втором курсе, ходил бы в наушниках, листал телефон. Здесь — боец с трёхлинейкой в руках и дырой в барабанной перепонке.

— Вставай, — повторил я. — Ты справишься.

Он встал.

Капустин собрал роту за десять минут. Тридцать четыре человека — трое убитых остались у насыпи, накрытые шинелями. Позже. Если будет позже.

— Слушать меня, — сказал Капустин ровным голосом. — Ситуация следующая. Связи нет. Командование эшелона неизвестно где. Мы находимся примерно в сорока километрах восточнее Бреста. Наша задача — выдвинуться к Гродно и соединиться с частями.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал кто-то из задних рядов, — а это что было? Учения, что ли?

Капустин на секунду остановился.

— Это не учения, — сказал он. — Это война.

Тишина. Настоящая — не та, что после взрывов, а другая. Та, в которую люди принимают что-то большое и не сразу понимают, что оно значит.

— Что значит война, — сказал тот же голос. — Мы же пакт подписали.

— Огурцов, — сказал Капустин, не повышая голоса, — ещё одно слово — будешь замыкающим до самого Гродно.

Огурцов замолчал.

Я стоял в третьем ряду и смотрел на Капустина. Он не паниковал. Не изображал уверенность, которой нет — это всегда видно, у командиров, которые притворяются. Он просто делал следующее дело: собрал людей, обозначил задачу, закрыл вопрос. Минимально необходимое. Профессионально.

— По маршруту пойдёт Ларин, — сказал Капустин вдруг, и я понял, что он смотрит прямо на меня.

— Я? — сказал я.

— Ты предложил уйти от состава. Значит, знаешь, куда идти. Веди.

Логика железная. Я мог сказать, что не знаю здешней местности, что никогда здесь не был, что карты нет. Всё это было правдой. Но карта у меня была — в голове, из книг, из аналитических материалов, которые я читал по роду службы. Белоруссия сорок первого года: шоссейные дороги, железнодорожные пути, реки, леса. Не детально — но контурно.

— Есть карта? — спросил я.

Капустин вынул из планшета сложенный лист, протянул. Я развернул. Топографическая карта, масштаб один к ста тысячам, отпечатана в тридцать девятом — кое-где пометки карандашом.

Я нашёл наше примерное положение — перегон между Брестом и Кобрином, по железной дороге — и начал читать местность. Лес справа — Беловежская пуща, край. Шоссе на Брест — не вариант, там сейчас немецкие колонны. Двигаться на север, лесом, выйти к реке Ясельда, перейти вброд, там грунтовка на Слоним. От Слонима уже можно ориентироваться на Гродно.

Двести километров. Пешком, лесом, под авиацией и с немецкими моторизованными колоннами на всех дорогах.

Весело.

— Пойдём лесом, — сказал я Капустину. — На север, потом на восток. Шоссе не трогать.

— Почему?

— Потому что на шоссе сейчас немецкие танки. — Я посмотрел на него прямо. — Товарищ старший лейтенант, я понимаю, что это звучит странно из уст красноармейца. Но это так.

Он смотрел на меня. Долго — секунды три, что в такой ситуации довольно много.

— Как ты определил, что это немцы, а не наши?

— Наши отступают. Немцы наступают. Наступающий занимает дороги — это первое, чему учат любого командира.

— Тебя чему учили?

— Дед охотник, — сказал я. — И я много читал.

Ещё один взгляд. Капустин что-то решал — я видел это по лёгкому движению в углах рта, почти незаметному. Потом кивнул.

— Хорошо. Ведёшь. Я иду за тобой. Огурцов замыкает. Вопросы?

Вопросов не было. Или были, но люди понимали, что сейчас не время.

Мы вошли в лес в начале седьмого утра.

Беловежская пуща — даже по краю, даже в сорок первом году — это что-то. Огромные ели, дубы в три обхвата, мох по колено, запах сырости и хвои. Птицы не умолкали — им было всё равно, что там творится у людей. Где-то далеко, на западе, продолжало греметь — но здесь, под пологом, звук гасился, становился почти абстрактным.

Я шёл первым. Ориентировался по солнцу — оно поднялось и стояло справа, значит, мы двигаемся на север, как надо. Темп — три километра в час, не больше: лес густой, под ногами корни и мокрый мох, несколько бойцов в плохой обуви. Я поглядывал на ноги у тех, кто шёл близко: обмотки у многих уже мокрые. К вечеру будут первые мозоли.

Огурцов нагнал меня через полчаса.

— Слышь, Ларин, — сказал он вполголоса. — Ты откуда такой взялся?

— Из Воронежа, — сказал я. — Как и ты.

— Из Воронежа, — повторил он с интонацией человека, которому объяснили не то. — Я из Воронежа. Ты — не знаю откуда. Там, у насыпи, ты раньше всех встал. Раньше командира.

— Просто не оглох.

— Все не оглохли. Только ты встал.

Я шёл и молчал. Огурцов шёл рядом и тоже молчал — умный, понял, что ответа не будет. Через минуту отстал.

Петров Коля пристроился за мной метрах в пяти — не вплотную, но держал дистанцию. Я это заметил и не стал ничего говорить. Пусть идёт. Молодому нужен кто-то, за кем идти — не потому что тот умнее или старше, а потому что кто-то должен быть впереди. Это базовая психология группы в стрессовой ситуации.

Около девяти утра мы вышли к ручью. Я поднял руку — стоп. Прошёл вперёд один, осмотрел берег в обе стороны. Чисто. Вернулся.

— Пьём, — сказал я Капустину. — Наполняем фляги. Дальше неизвестно, когда будет вода.

Капустин кивнул, не споря. Он уже принял какую-то внутреннюю договорённость: в тактических мелочах — Ларин, в командных решениях — я. Меня это устраивало.

Пока бойцы пили, я присел у воды и посмотрел на своё отражение.

Незнакомое лицо. Молодое, угловатое, тёмные глаза, короткий нос, уши нормальные — не как у Петрова. Лицо двадцатилетнего, в котором живу я — пятидесятидвухлетний, с двадцатью шестью годами войн и тренировок и одним сгнившим забором на дачном участке.

Я подумал о Дёмине. О том, как он сказал «обуза». О том, как я сидел на кухне и смотрел в окно на мокрый февральский снег. О мальчишках, которые воевали там, пока я чинил забор здесь.

Здесь у меня целое колено и молодое тело, и впереди четыре года войны, которую я знаю лучше, чем кто-либо в этом лесу.

Хватит сидеть на кухне.

— Подъём, — сказал я. — Выдвигаемся.

И мы пошли дальше — на север, в глубину леса, подальше от шоссе, где шли немецкие танки, и поближе к тому, что я уже начинал, осторожно и без лишних слов, называть про себя нашей войной.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/