Когда‑нибудь кто‑нибудь скажет точно. Может, это будет хорошо. Может – нет. Я не знал.

Снаружи – Ржев. Один из самых кровавых участков всей войны. Несколько месяцев боёв, которые дадут немного земли и много потерь. Это будет плохо, и я не мог изменить это в масштабе.

В масштабе взвода – мог попробовать.

Сорок три человека.

Я закрыл глаза.

Завтра рано. Рябов сказал.

Приказ пришёл восемнадцатого января.

Рябов вызвал меня в восемь утра. Зашёл ещё Лещенко – командир второй роты, немолодой капитан с обмороженными в сорок первом пальцами, он всегда держал руки в карманах. И Воскобойников из третьей – молчаливый, медлительный снаружи, но внутри быстрый. Я уже знал их обоих: в батальоне Рябова люди узнавали друг друга быстро, потому что Рябов не держал между ними стен.

Карта на столе. Рябов показал:

– Вот деревня Шелково. Вот немецкие позиции. Вот наш рубеж атаки. Приказ по корпусу: завтра в шесть утра – наступление по всему фронту. Направление для нашего батальона – Шелково, лобовая.

Лещенко смотрел на карту. Ничего не сказал – он вообще говорил мало.

Воскобойников тоже молчал.

Я смотрел на карту и считал. Расстояние от нашего рубежа до первых немецких позиций – метров шестьсот, всё открытое поле. Снег. Немецкие пулемёты просматривают поле насквозь. Слева – овраг, туда не уйдёшь. Справа – редкий кустарник, пятьдесят метров от дороги, потом тоже открыто.

Шестьсот метров по открытому полю под пулемётами.

– Сколько там немцев? – спросил я.

– Рота в деревне. Плюс огневые точки на флангах – два пулемётных гнезда точно, возможно больше.

– Артподготовка?

– Два орудия, пятнадцать минут.

– Два орудия и пятнадцать минут против роты в укреплённой деревне.

– Да, – сказал Рябов. Без интонации.

– У нас три роты?

– Три роты неполного состава. Суммарно около ста восьмидесяти человек.

Я смотрел на карту. Сто восемьдесят человек по открытому полю под пулемётами после пятнадцати минут артподготовки двух орудий. Я знал, что из этого выйдет. Знал в цифрах, которые потом войдут в документы как «потери в ходе операции».

– Товарищ майор, – сказал я.

– Говори.

– Предлагаю другой вариант.

В комнате стало тише. Лещенко поднял взгляд. Воскобойников перестал рассматривать карту и посмотрел на меня.

– Слушаю, – сказал Рябов.

Я объяснял минут десять.

Лесной массив севернее деревни – полтора километра, густой, ночью непросматриваемый. Если вывести взвод туда в ночь, до рассвета – выйдем в тыл к немецким позициям. Когда начнётся лобовая атака основных сил с юга – немцы окажутся между двух огней. Они вынуждены развернуться или отступить. Лобовая группа получит время и пространство.

– Лес ночью, – сказал Воскобойников.

– Лес ночью, – подтвердил я.

– Ты ходил по таким лесам ночью?

– Ходил.

– Ориентирование как?

– По компасу и по рельефу.

– А если немцы в лесу?

– Мы проверяли позавчера, – сказал я. – Разведка не обнаружила следов.

– Разведка не обнаружила – это не то же самое, что никого нет.

– Согласен, – сказал я. – Риск есть. Но он меньше, чем шестьсот метров по открытому полю.

Воскобойников посмотрел на Рябова.

Рябов смотрел на карту. Я видел, как работает его голова: взвешивает, считает, проверяет логику. Он делал это быстро и честно – без желания найти подтверждение заранее принятому решению.

– Лещенко, – сказал Рябов.

– М?

– Что думаешь?

Лещенко вынул руки из карманов – редкий жест, значило что‑то серьёзное.

– Правильно думает лейтенант, – сказал он. – Только взвода мало. Нужно две группы. Одна с севера через лес, вторая – с востока по оврагу. Немцы распылятся на три стороны.

Рябов смотрел на карту.

– Две группы – это половина батальона в обходе, – сказал он.

– Треть, – поправил Лещенко. – Взвод Ларина плюс моё первое отделение. Тридцать‑тридцать пять человек. Остальные – основная атака.

Я смотрел на Лещенко с уважением. Он развил мысль быстро и правильно – добавил то, что я не додумал.

– Рябов, – сказал я. – Это лучше, чем мой вариант.

– Знаю, – сказал Рябов. – Молчи пока.

Он думал ещё минуту. Потом поднял взгляд.

– Я выйду с этим на Зверева, – сказал он. – Предложу как альтернативу лобовой. Если откажет – выполняем приказ. Если разрешит – делаем так.

– Зверев откажет, – сказал Воскобойников.

– Может, – согласился Рябов. – Но я обязан предложить.

Зверев отказал в тот же день, к вечеру.

Рябов вернулся с совещания в штабе полка и сказал:

– Приказ остаётся. Лобовая в шесть утра. Зверев сказал – нестандартные манёвры нарушают взаимодействие с соседями.

– Соседи делают то же самое? – спросил я.

– То же самое.

– Тогда нестандартный манёвр нарушил бы взаимодействие только в том смысле, что мы потеряли бы меньше, – сказал я.

Рябов посмотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Я слышу, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Но приказ есть приказ. – Пауза. – Что можешь сделать в рамках приказа?

Это был правильный вопрос. Лобовая атака – задача. В рамках задачи есть пространство для решений.

Я думал.

– Взвод пойдёт не в первой волне, – сказал я. – Пустим вперёд тех, кто ведёт себя хуже всего под огнём – не трусов, а тех, кто паникует и ломает строй. Их место в первой волне, где хаос в любом случае. Мои люди – во второй. В первой волне всё перемешается, немцы сосредоточатся на ней. Вторая волна идёт в образовавшийся беспорядок немецкого огня.

– Это жестоко, – сказал Воскобойников. Он присутствовал при разговоре – Рябов его не отпускал.

– Это арифметика, – сказал я. – Первая волна потеряет много в любом случае – приказ лобовой. Я не могу этого изменить. Но могу сделать так, чтобы мои сорок три человека дошли.

Рябов молчал.

– Это в рамках твоих полномочий, – сказал он наконец. – Я не возражаю.

– И ещё, – сказал я. – Перед атакой нужно выявить немецкие пулемётные точки точнее. Разведка говорит – два гнезда. Мне нужно знать где они точно, до метра. Ночью перед атакой – один человек, тихо.

– Сам пойдёшь?

– Сам.

Рябов смотрел на меня.

– Каждый раз, когда нужно сделать что‑то опасное в одиночку – ты идёшь сам.

– Я умею это лучше других.

– Может, – сказал он. – Но ты командир взвода. Если тебя убьют ночью перед атакой – взвод идёт в атаку без командира.

– Не убьют, – сказал я.

– Это не аргумент.

– Тогда аргумент другой: если я не знаю точно где пулемёты – взвод идёт вслепую. Это хуже, чем риск ночной разведки.

Рябов думал.

– Хорошо, – сказал он. – Но берёшь Огурцова.

– Огурцов нужен в атаке как командир–

– Берёшь Огурцова, – повторил Рябов. Голосом, который не обсуждался.

– Хорошо, – сказал я.

Огурцов воспринял новость без видимых эмоций.

– Ночью, – сказал он.

– В два. Атака в шесть. Нужно найти пулемётные точки и вернуться до рассвета.

– Далеко?

– Километр до позиций. Потом – смотреть.

– Мороз ночью будет двадцать пять.

– Будет.

Он думал секунду.

– Ладно, – сказал он. – В два так в два.

Я посмотрел на него.

– Семён.

– Да.

– Ты мог бы сказать «зачем нам самим, пошли кого‑нибудь другого».

– Мог, – согласился он. – Но ты бы пошёл сам. Тогда смысл в чём?

– В том, что один – хуже, чем двое.

– Вот именно, – сказал он. – Поэтому я иду.

Это была его логика – простая, без украшений. Я иду, потому что ты пойдёшь, а одному хуже. Никакого героизма, никаких речей. Просто арифметика.

Я ценил это в нём больше, чем умел выразить словами.

В два ночи мы вышли.

Мороз был именно двадцать пять – я определял по тому, как воздух входил в лёгкие: не просто холодный, а с режущим краем. Снег скрипел под ногами, и это было плохо – скрип в морозную ночь слышен далеко. Мы шли медленно, выбирая где наст плотнее.