Он смотрел на меня долго.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Договорились.

Это было не полное доверие – до полного доверия нужен бой. Но это было рабочее начало.

Первые две недели я учил.

Не тактике – тактике учат в бою. Я учил тому, что можно передать до боя: как идти в лесу ночью, как занимать позицию быстро и тихо, как читать местность. Элементарные вещи, которые элементарными кажутся только пока не нужны по‑настоящему.

Занятия проводил с отделениями по очереди – не со взводом целиком, с отделениями. Маленькая группа учится иначе, чем большая. В маленькой группе некуда спрятаться за чужой спиной.

Рябов наблюдал. Не вмешивался – просто иногда проходил мимо и смотрел. Один раз остановился, постоял минут десять, ушёл. Ничего не сказал.

На третий день занятий Дёмин подошёл после.

– Ларин.

– Да.

– Про переход через открытое пространство. Вы учите по‑другому, чем в уставе.

– По‑другому, – согласился я.

– Откуда?

– Из опыта.

– Устав тоже из опыта писан.

– Из другого опыта, – сказал я. – Устав писался для стандартных условий. Здесь – другие условия.

Он думал.

– Если особист спросит – как объяснять?

– Что инициативу в рамках задачи устав не запрещает, – сказал я.

Дёмин кивнул.

– Хитро.

– Честно, – поправил я. – Именно так и написано в уставе.

Он хмыкнул. Это был первый раз, когда я видел у него что‑то похожее на улыбку.

Огурцов появился на пятый день.

Его перевели к нам из соседней роты – Рябов устроил, не объяснив причины. Просто однажды вечером Огурцов зашёл в блиндаж с вещмешком на плече.

– Сюда приписали, – сказал он.

– Знаю, – сказал я.

– Рябов?

– Рябов.

Огурцов поставил вещмешок, сел.

– Хороший человек, этот Рябов.

– Хороший, – согласился я.

– Видит что надо.

– Видит.

Огурцов достал кисет. Закурил. Посмотрел на меня.

– Как взвод?

– Нормально, – сказал я. – Дёмин сложный.

– Сложный – это хорошо или плохо?

– Хорошо, – сказал я. – Простые люди надёжны в простых ситуациях. Сложные – везде.

Огурцов думал.

– Логично, – сказал он. – Я не думал об этом так.

– Теперь будешь.

Он затянулся. Выдохнул.

– Петров придёт?

– Нет, – сказал я. – Петров остаётся в соседней роте. Рябов решил – нельзя всех знакомых в одно место. Это правильно.

– Правильно, – согласился Огурцов. – Но жалко.

– Видеться будем, – сказал я. – Батальон один.

– Это да.

Он докурил, лёг на нары. Через две минуты засыпал – как всегда, быстро и полностью. Огурцов умел спать при любом шуме и в любом положении. Это был навык, который я не мог перенять – мой сон стал чутким ещё с первых недель войны и таким и остался.

Я сидел и думал про взвод.

Сорок три человека. Трое командиров отделений – Кулик, Тарасов, Дёмин. Я знал их уже достаточно, чтобы начать работать по‑настоящему. Кулик исполнителен и надёжен, но не инициативен – нужно давать ему конкретные задачи с чёткими рамками. Тарасов инициативен и энергичен, но торопится – нужно учить ждать. Дёмин умён и опытен – нужно дать ему пространство, и он сам найдёт правильный путь.

Три разных человека, три разных подхода. Взвод – это не сорок три одинаковых бойца, это сорок три отдельных задачи.

На двенадцатый день – первый серьёзный разговор с Рябовым.

Он вызвал меня вечером. Та же обстановка: чайник, два стакана, карта на стене. Но на этот раз он стоял у карты, когда я вошёл. Смотрел на неё, как смотрят на что‑то неприятное, с которым нужно разобраться.

– Ларин. Смотри.

Я подошёл.

На карте – Ржев и окрестности. Немецкие позиции, наши позиции, направления предполагаемых ударов. Это я видел и сам – изучал с первого дня.

– Через неделю приказ на наступление, – сказал Рябов. – Предположительно. Лобовая атака на немецкие позиции вот здесь.

Он показал точку – деревня к западу, хорошо укреплённая. Я знал её: пулемётные гнёзда на флангах, миномёты в глубине, хороший обзор подходов.

– Лобовая, – повторил я.

– Лобовая, – подтвердил Рябов. – Приказ придёт сверху, я его выполнить обязан.

– Потери будут большие.

– Будут, – согласился он. – Меня это не устраивает.

Я смотрел на карту. Думал – быстро, как умел.

– Вот здесь, – сказал я, показав севернее деревни. – Лесной массив. Если подойти ночью, выйти в тыл – немцы окажутся между двух огней. Им придётся разворачиваться, это потеря времени. А за это время лобовая группа давит с фронта.

– Флангово‑охватывающий манёвр, – сказал Рябов.

– Да. Но ночью, тихо, малой группой. Не ротой – взводом. Двадцать человек достаточно.

– Ночью через тот лес?

– Я хожу в худших местах, – сказал я.

Рябов смотрел на карту.

– Если обнаружат раньше времени – потеряем обоих.

– Не обнаружат, если правильно идти.

– «Правильно идти», – повторил он. – Ты опять говоришь так, как будто это само собой разумеется.

– Для меня – да, – сказал я.

Он смотрел на меня. Потом – на карту. Потом снова на меня.

– Ты не боишься брать ответственность.

– Боюсь, – сказал я. – Но не брать её – хуже.

Он молчал секунду.

– Хорошо, – сказал он. – Если приказ придёт – будем разговаривать. Тогда предложишь официально.

– Предложу.

– И ещё, – сказал Рябов. Он отошёл от карты, сел. Взял стакан. – Ты видел таких командиров – которые гонят людей на пулемёты по приказу, не думая?

– Видел, – сказал я.

– Как ты к ним относишься?

Честный вопрос. Рябов задавал только честные вопросы.

– По‑разному, – сказал я. – Некоторые – трусы, прячутся за приказом. Некоторые – сломленные, уже не думают, просто выполняют. Некоторые – искренне верят, что так надо. Последних – жальче всего.

– Почему?

– Потому что их не переубедить, – сказал я. – Первых можно напугать ответственностью. Вторых – разбудить. Третьих – нет. Они убеждены, что правы.

Рябов слушал.

– А ты к какому типу себя относишь?

– К другому, – сказал я. – Который думает, что приказ – это задача. Задачу можно решить разными способами. Лобовая атака – один из способов. Обычно – худший.

– Комполка Зверев думает иначе.

– Я знаю, – сказал я.

– Конфликт неизбежен.

– Знаю, – повторил я.

– Не боишься?

– Боюсь, – сказал я. – Но мои люди – сорок три человека, которых я принял неделю назад. Я за них отвечаю. Не перед уставом – перед собой.

Рябов смотрел на меня долго.

– Это хорошая позиция, – сказал он наконец. – Опасная – но хорошая.

– Знаю.

– Я тебя прикрою, – сказал он. – Если что.

Это было сказано просто, без театра. Как бытовой факт – я прикрою. Именно это и делало его хорошим командиром: обещал только то, что мог сделать, и делал то, что обещал.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, – сказал он. – Пей чай. Завтра рано.

В тот вечер я долго не мог уснуть.

Лежал на нарах, смотрел в потолок блиндажа – тёмный, с инеем по углам. Огурцов спал рядом – ровно, беззвучно.

Я думал про взвод.

Сорок три человека – теперь мои. Дёмин с его опытом и скептицизмом, который превращался в профессиональное уважение. Кулик, надёжный как хорошая винтовка. Тарасов, быстрый и горячий. И ещё сорок – которых я знал пока по именам и лицам, не глубже.

Через неделю, может через две – приказ на наступление. Лобовая атака на укреплённую деревню. Рябов сказал: будем разговаривать. Это значит: у меня есть шанс предложить другое. Шанс – не гарантия.

Я думал про Рябова.

Он сказал: ты не тот, за кого себя выдаёшь. Ему всё равно. Это было освобождающе – и одновременно тяжело. Освобождающе, потому что можно не тратить силы на легенду. Тяжело, потому что это третий человек, который видит – после Капустина и Зуева. И с каждым разом это видение точнее.

Зуев написал незаконченную фразу. Рябов сказал: не тот, за кого выдаёшь. Кто следующий?